Косметичка для герцогини

Глава 2

Я очнулась от того, что кто-то хлестал меня по щекам. Не больно, но настойчиво. Прикосновения были прохладными, пахло лавандой и чем-то кислым.

– Мадемуазель! Мадемуазель Мария! Очнитесь же!

Язык был французский, но почему-то я понимала каждое слово, хотя в прошлой жизни знала только английский и немного итальянского. Слова вливались в сознание естественно, будто я всегда их знала.

Открыв глаза, я увидела склонившееся надо мной лицо немолодой женщины в странном чепце, похожем на белый парус. Её щёки были румяными от волнения, а на лбу блестели капельки пота. За её спиной маячили ещё несколько фигур в длинных платьях – тёмные силуэты на фоне мерцающего света свечей.

– Слава Богу! – женщина перекрестилась быстрым, привычным жестом. – Мы думали, вы умерли от дорожной усталости. Такое долгое путешествие из Италии!

Из Италии? Я попыталась сесть и чуть не упала обратно – голова кружилась, как после карусели, а тело затекло, словно я пролежала без движения несколько часов. Я лежала на чём-то жёстком – деревянной скамье, покрытой тонким шерстяным одеялом, которое кололось даже через платье. Вокруг... Я огляделась и похолодела.

Это была большая комната с каменными стенами, которые хранили вековой холод. Узкие окна, забранные мутным стеклом в свинцовых переплётах, едва пропускали дневной свет. Массивные деревянные балки на потолке почернели от копоти. Свечи в канделябрах давали неровный жёлтый свет, отбрасывая пляшущие тени на стены. Мебель – тяжёлая, резная, тёмного дерева, которое, казалось, впитало в себя истории столетий. И запах... Боже, что это за запах? Смесь пота, пудры, приторных духов с нотками мускуса и амбры, и... помоев? Воздух был густым, тяжёлым, его хотелось разрезать ножом.

– Где я? – мой голос прозвучал хрипло, будто я долго кричала.

– В Версале, разумеется! – женщина всплеснула руками, её многочисленные юбки зашуршали от резкого движения. – Вы же приехали служить герцогине де Лавальер! Я Анна Дюбуа, её первая камеристка. Вы помните? Вас рекомендовала маркиза де Монтале из Венеции, как искусную... как вы это называете... косметичку?

Лавальер. Это имя было смутно знакомо, всплывало из глубин памяти как обломок затонувшего корабля. Что-то из курса истории... Погодите. Луиза де Лавальер? Фаворитка Людовика XIV? Та самая, которую сменит Монтеспан?

– Какой год? – прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Женщина нахмурилась, морщины на её лбу стали глубже.

– Вы ударились головой при падении? Год от Рождества Христова 1666-й, июль месяц. Его Величество только вернулся из Фонтенбло, и герцогиня желает выглядеть особенно прекрасно на завтрашнем балу.

1666 год. Версаль. Я в XVII веке.

Меня замутило. Желудок скрутило, и я почувствовала кислый привкус во рту.

– Мне нужно... – я сглотнула густую слюну. – Где здесь можно освежиться?

Анна подозрительно на меня посмотрела, её маленькие глазки сузились, но она кивнула одной из девушек.

– Мари, проводи мадемуазель в её комнату. И принеси воды для умывания.

Девушка – совсем ребёнок, лет четырнадцати, с большими испуганными глазами, в простом сером платье и белом переднике, испачканном чем-то коричневым – присела в реверансе и жестом пригласила следовать за ней. Её руки были красными и потрескавшимися от работы.

Я встала, и тут поняла, что на мне надето. Длинное платье из тяжёлой парчи тёмно-синего цвета, расшитое серебряными нитями. Корсет, который сдавливал рёбра так, что каждый вдох давался с трудом, заставляя дышать только верхней частью груди. Несколько нижних юбок создавали вокруг бёдер подобие колокола. Ноги были обуты в какие-то башмаки на небольшом каблуке, совершенно неудобные – узкие, жёсткие, натирающие.

Следуя за Мари по бесконечным коридорам, где наши шаги гулко отдавались от каменных стен, я пыталась сообразить, что происходит. Стены были украшены гобеленами с охотничьими сценами, потолки расписаны мифологическими сюжетами, полы выложены мрамором, холодным даже через тонкую подошву туфель. Либо я сошла с ума. Либо сплю и вижу очень реалистичный сон. Либо... либо то зеркало и правда было волшебным, и я каким-то образом поменялась местами с той женщиной, которую видела в отражении.

Комната, в которую меня привели, была крошечной – метра три на четыре, не больше моей ванной в московской квартире. Узкая кровать с соломенным матрасом, покрытым грубым льняным бельём, деревянный сундук с железными заклёпками, столик с фаянсовым кувшином и тазом, расписанными голубыми цветами. Единственное окно выходило во внутренний двор, где было видно, как снуют слуги. На столике лежала кожаная сумка, явно дорожная, с потёртыми углами и медными застёжками.

– Ваши вещи уже принесли, мадемуазель, – сказала Мари тоненьким голоском. – Если что-то понадобится, позовите меня. Я сплю в конце коридора с другими служанками.

Она ушла, её шаги затихли в коридоре, и я осталась одна. Первым делом я кинулась к сумке. Кожа была мягкой, хорошо выделанной, пахла воском. Внутри было несколько платьев, льняное бельё с кружевами ручной работы, какие-то склянки и баночки из толстого зеленоватого стекла, и... О боже. Косметичка. Но не современная, а словно бы адаптированная под эпоху – кожаный футляр с отделениями, обитыми бархатом, в которых лежали инструменты. Узнаваемые, но слегка изменённые. Пинцеты с гравировкой, щёточки из барсучьего волоса, какие-то ножички с перламутровыми ручками, ступка и пестик из белого мрамора.

Я открыла одну из баночек – фарфоровую, с золотой росписью – и понюхала. Пахло розой и чем-то ещё – мёдом? На вид – обычный крем, желтоватый, густой. Другая баночка содержала белый порошок. Я потёрла немного между пальцами – рисовая пудра? Текстура была шелковистой, тонкой. Слава богу, не свинцовые белила.

В самом низу сумки лежал свёрток бумаг, перевязанный алой лентой. Я развернула его и обнаружила письмо на итальянском языке (который я вдруг тоже начала понимать гораздо лучше, слова складывались в предложения сами собой). Бумага была плотной, с водяными знаками. Маркиза де Монтале рекомендовала меня как искусную мастерицу, обученную секретам венецианских куртизанок, умеющую создавать косметику, которая не вредит коже и продлевает молодость.