Костянка

Глава 2

Яра зашла в дом, продрогшая и уставшая. За окном начинался дождь. Крупные капли барабанили по подоконнику. К счастью, Яра успела до дождя, не промокнув до нитки, хотя низ одежды отсырел от лесной травы.

Она медленно прошла к печке, чувствуя, как каждый шаг отдаётся усталостью в мышцах. Заварила крепкий чай со зверобоем, надеясь, что его горьковатый вкус и целебный аромат помогут расслабиться. Глаза буквально слипались от усталости, но она никак не могла заставить себя лечь спать.

«Вот, ещё немного посижу — и буду ложиться...» — но руки сами тянулись сначала вымыть чашку, потом повесить сохнуть юбку...

Она прекрасно понимала, что бесполезно отодвигать неизбежное — спать всё равно придётся.

Когда ведающая читает останки, она пропускает получаемый поток воспоминаний через себя, как муку через сито. Что-то остаётся в памяти, в чувствах, в ощущениях — обрывки чужих эмоций, невысказанных слов, застывших в момент смерти страхов и надежд. Всё это переплетается с мыслями самой ведающей, создавая мешанину из прошлого и настоящего.

В её сознании смешиваются обрывки жизни умершего — случайные фразы, несбывшиеся мечты, невыплаканные слёзы. Эти воспоминания не исчезают бесследно — они находят выход в снах, в случайных мыслях, в необъяснимых чувствах, которые могут преследовать ведающую днями и ночами.

Яра была достаточно опытной, чтобы понимать: после прочтения несчастного ребёнка ночь обещает быть неспокойной. Она знала — эти детские воспоминания будут преследовать её, заставляя заново переживать последние мгновения чужой жизни. Она чувствовала, как невидимые нити памяти тянутся к ней, проникают под кожу и оседают в душе тяжёлым осадком чужой боли.

Каждый раз, читая останки, ведающая рискует частичкой собственной души — чужие воспоминания нужно пережить и отпустить, иначе они могут остаться с ней навсегда, становясь частью её собственной истории. И теперь Яра готовилась к ночи, зная, что ей предстоит столкнуться не только с собственными страхами, но и с чужими — такими же реальными и живыми в её сознании.

«Как будто глотаешь осколки, а потом несколько дней достаёшь их из себя», — подумала Яра.

Кое-как она всё-таки улеглась, но сон не шёл. В комнате было тихо, только где-то вдалеке слышалось шуршание дождя по крыше. Она долго ворочалась, пытаясь найти удобное положение, но каждый раз что-то мешало.

Сначала она рассматривала резьбу на стенах. Потом её взгляд скользнул на занавески. От занавесок — на массивный стол у окна, книжные полки. Наконец её внимание привлекли пучки сухих трав, подвешенные под потолком.

Дома у Яры всегда было аккуратно и чисто — в основном потому, что большую часть времени она проводила вне дома. Жила Яра одна, пачкать и сорить было некому.

В какой-то момент — то ли предметы для разглядывания закончились, то ли усталость взяла своё — Яра уснула, провалилась в сон. Вихрь образов, сменявших один другой, захлестнул её, утягивая в пучину кошмаров. Она ворочалась в кровати, пытаясь вырваться из этого неиссякаемого потока. Холодный пот покрывал её виски, а сердце билось часто и сильно.

Сны были пугающе яркими. Яра почти физически ощущала происходящее: треск раскалывающихся в костре поленьев, шорох камыша на болоте, далёкие крики птиц. Нос улавливал отвратительные запахи: затхлой болотной воды, гнилой тины, разлагающихся водорослей.

Эти ощущения были настолько реальными, словно всё происходит наяву.

Яре было невыносимо жарко. Простыня сбилась в ком у ног, а ночная сорочка, пропитанная потом, липла к спине, вызывая противный озноб. Каждая попытка проснуться давалась с трудом — будто невидимая сила удерживала её в кошмаре.

И среди всех этих ужасов утро принесло один странный момент — вкус смородины во рту. Сладковато-кислый привкус лесных ягод, точно она только что съела горсть спелой смородины. Именно этот неожиданный взрыв вкуса на языке вырвал её из объятий кошмара.

Она проснулась резко. Сердце бешено колотилось: "Что это было?"

Несколько минут Яра лежала неподвижно, прислушиваясь к своему дыханию и собирая воедино обрывки ночного видения. «Какие болота? Девочку, скорее всего, убили, потом сожгли. При чём тут смородина?» — сон мало соответствовал реальности. Но Яра точно знала, что эти сны не бывают пустыми, и все детали в них имеют какой-то смысл.

Чем больше она пыталась вспомнить детали, тем быстрее они ускользали, оставляя лишь неприятный осадок и привкус смородины на языке.

*****

Родовид провёл домой бабку Агату.

Он шёл к своему дому по окутанной ночью спящей деревне. Его шаги тревожили собак, те отзывались сонным лаем. Дорога была гладкой, протоптанной, хорошо знакомой.

Несмотря ни на что, он до последнего надеялся, что Рада жива: где-то прячется, убежала, в лесу заблудилась, и вот-вот она вернётся домой. Постучится в дверь, зарёванная, кинется просить прощения с порога за своё отсутствие. Но костянки не ошибаются. Сказала, что Рада, значит, Рада. Значит, нет её больше. Убежала девчушка туда, откуда нет возврата. Что-то болезненно сломалось внутри Родовида. Что-то глубоко в середине туловища. Хотелось приложить руки к животу и согнуться пополам, будто так будет меньше болеть...

Торопиться было некуда, а на душе — так тяжело, что Родовиду чудилось, как за спиной он волочит плуг по промёрзшей земле. Ноги шагали грузно, грудь давило, сердце билось вяло.

Куда бы он ни посмотрел, везде ему мерещилась Рада. Будто Полуночницы затеяли жестокую игру с памятью. Её светлые косички с красными лентами, мелькающие у чьего-то забора. Её смех, доносившийся с чьего-то двора. «Радочка, Радушка моя... Радославушка», — проносилось в голове у Родовида. Его глаза, мужика, видавшего всякое, предательски застилала влага. В горле застыл комок, похожий на моток грубой пряжи — колючий, шершавый — ни продохнуть, ни сглотнуть. Он любил свою внучку искренне, по-отечески, по-дедовски. Мечтал, что она изменит его непутёвую дочь, покрывшую себя и его позором.