Кот и Лиса

Медведица и Лешак (начало июля)

Всю ночь Наталья проворочалась. Мысли разные тревожили, волненье душу томило.

И вот не успела утренняя роса сойти, а медведица-перевёртыш у лесного хозяина в гостях.

У лешего жилище не велико, то ли землянка и была изначально, толи избушка в землю вросла. Но внутри чисто, лежанка шкурами выстлана, земляной пол сеном.

Наталья Михална осмотрелась. Гостинцы: кузовок репки да пояс тканый на лавку по праву руку от входа положила.

Возле маленького окошка, слюдой для свету заделанного, рябины кисть лежит да колосья.

На столе ковш с киселем овсяным да пряники, видать, люди кланяются. Большая плошка с сотами медовыми да поменьше с ягодами. Стол дубовый, скобленый добела, без скатерти аль привычной дорожки. По углам горницы желтые цветы пижмы развешаны – это стало быть, от мух иль так, для запаху.

Лесовик, или, как иногда обзывали, леший, выглядел мужичком мелким, но ладным. Едва трех с четвертью локтей ростом, бородой заросши по самые глаза, кудри русые пополам с сединой, да не, как у взрослых – жёсткие да упрямые, а, как у ребятишек – мягкие, от легкого ветерка разлетаются. Безрукавка кунья мехом внутри, прям на голое тело надета. Да пояском зеленым подпоясана. Руки по плечи голые, мышцы так и перекатываются. Волос на руках у лешего нет, зато от пясти до рамо руки, как тонкой вязью, белыми шрамами покрыты, что складываются в рисунок дивный.

– Что, Наталья, загляделась? Лепо?

Надо бы в другой раз рубахой Лесному хозяину отдариться. А то подумает, бес знает что. Лепо ему. Охальник. Ишь, гляделки свои щурит! Чисто Лискин кот!

– Первый раз у тебя в дому, хозяин. Чисто у тебя, да красиво. Никак разласку свою нашёл?

– Да привык, матушка, привык. Батюшка так приучил, а его матушка с батюшкой…а половинку свою не повстречал еще. Да и куда мне? Молод я зело, всего-то пятьдесят четыре зимушки прожил.

Эко, какой мальчик сыскался! Сам-то на четыре годочка Натальи постарше будет, а всё молод. Да время жизни-то по-разному течет у людей, у кромешников, у смесков. Вон Наталья в свои годы еще ядрена баба. И муж хоть на десяток лет постарше, но тоже мужик справный. Дочь тридцати лет отроду, так вообще молодайка, даром, что детей уж пятеро. А люди в эти года уж возраст помнят.

Наталья еще раз осмотрела избушку внимательно. Нет, лукавит Лешак, какая-то зазноба точно здесь побывала, и видать постель еще не остыла. Вон как сено примято на лежанке густо. А возле лавки, в углу сережка валяется. Не парень же тут серьги ронял…ага, а вот в изголовье лента забытая…

Только забытая ли? Блазиться, что Лешакова зазноба место помечает. Кикимора, что ль? Это они такие наглые.

Ей, Наталье, конечно, дела нету, и обсуждать с соседками она это дело не станет, но Лешак-то! Вот охальник! Вот кобель какой!

– Слыхала я, часто поминают, что лесовик раньше семьей жил, – Наталья прихлебнула киселя из плошки, медок с ложки ловко языком прихватила, прижмурилась. – А как же, хозяин? Ведь бают, что вы, лесовики, ни рода не имеете, ни родства не ведете? Откель у тебя, батюшка?

– Хех, это от чего ж? Мы, лесовики, и плодиться можем, и знатно!

Лесовик грудь выпятил, плечи расправил, словно говоря: я хоть сейчас плодиться готов, ночи ему, кромешнику блудливому, мало! Но тут же сдулся, головушку повесил, глазки кудрями прикрыл.

– Но то, если что ль, Лада благословит. По любви, как вы говорите…

Эко хитрючий какой, агнцем прикидывается! Лада благословит. Ага, а то не у тебя тут соломка примята да ленты разбросаны! Нет, ну вот ведь, бесстыжий! Выиграла кровь, женись порядками хоть замилуйся с дорогой женой, а тут вон одной ещё след не простыл, а он уже сидит, на одиночество печалится.

Наталья спину выпрямила, сарафан поправила. Пусть его, за погляд спросу нет. Не в бане же подглядывает.

– А правда, говорят, что у деда твоего, или кто он тебе по родству, семья была большая?

– Правда… сказать тебе, что ли быль эту?

– Да скажи, скажи, хозяин, ведь шибко интересно!

– Ну, слушай. Жила была девка-перевёртыш, Марфой звалась. И в волчьей шкуре бегала, и девицей ходила.

Увидал её лесной хозяин. Понравилась она ему – страсть! Сначала издалека наблюдал, всё мыслил, как бы поближе сознакомиться?

Стал Лесовик просить за нее у Мороза Стрибоговича, Велеса, по-вашему, мол, хочу ту девку, мочи нет! А тот ему отвечает, мол, племени дева свободного, оборотного, неволить её даже у Велеса Правды нет! Иди, мол, сам, и заполучи девичье сердце!

И так, и этак увивался лесной хозяин за своенравной оборотицей. И подарки дарил, и гулять водил, но ни как не выходило. Вертится рядом, а ближе, на-ко, выкуси, не давалась ему девка!

Но тут вдруг беда случилась, напали вороги на родную сторонушку, ополчилась тьма кромешная. Пошёл лесной хозяин с прочими кромешниками свой лес, свое Лукоморье оборонять, да поранили его вороги смертельно! Чуть не до костей сожгли шкурку! Чуть не на куски изрубили тело!

Как увидала то Марфа-оборотица, залилась слезами горючими, побежала тропками неведомыми до самой Морены, чтоб, значит, взять у неё воды живой и мертвой, да исцелить любимого.

Морена прониклась такой преданностью да смелостью оборотицы, что не побоялась та прийти в медное царство к той, кто, почитай, сама жизни забирает, да не просить, а требовать милости, а взамен, мол, бери, Морена, что хочешь, хоть жизнь мою!

Как будто Морене что-то просить надобно. Захочет, так сама возьмет.

Но дала Морена Марфе воды живой да мёртвой, словам нужным научила. И стал мой дед здоровей прежнего.

Взял свою суженую под белы рученьки, повел в рощу заветную. Принесли они клятвы земле-матушке, да стали жить-поживать, детей растить, лес беречь. Всю дорогу были вместе, пока не пришёл ей срок. Вот такая история…

Но, то сказка, быль-то другая. Мы, лесовики, по природе скромные. Лада-то нам благоволит иногда, а вот Перун храбрости в этом деле не отмерил.

Слыхал я, что Марфа сама деда в оборот взяла, да тот и рад был. Что смелая баба была, то верно, только ревнива – страсть! Слыхал самого деда, пусть он хоть трижды лесной хозяин, за подозренье в измене половником медным по лесу гоняла. А бабы Новинские да Лисовинские большим кругом избушку обходили. Знали нрав её ревностный.