Кот и Лиса

Кабак (кот и лиса)

От чего мужики ходят в кабак? Наверное, от скуки, чтоб там, в едком угаре подгоревшего мяса и сивухи, выплеснуть свою злость или радость. Потешить хвастовством душеньку, выпустить на волю всё, что трезвый разум сдерживает. Или залить зеленым вином кручину горькую.

Среди обычных посетителей завсегда бывают в кабаке люди, которые приходят сюда с иными целями.

Вот у стеночки сидит муж, на самом краешке большого стола примостился, и ближе к нему никто не подсаживается. А тот сидит себе, пиво из глиняной кружки потягивает. Паршивое пиво, кстати. И по сторонам посматривает. Видать соглядатай чей-то.

Сразу у входа, по леву руку от двери, за маленьким столом устроились двое. Личности лихие, темные. За пазухой кистени угадываются, за голенищем ножи. Кафтаны простые, серого сукна, шапки на глаза нахлобучены, к друг дружке склонились, шепчутся.

По другую сторону монах с макушкой выбритой, в рясе замызганной. Сидит, курочку уминает да вином прихлебывает. Этому что в Лукоморье надо? Бесстрашный какой, собака, посмотрите! Здесь ведь могут и припомнить, как твои собратья кромешников да ведовок на кострах жгли. Твари.

Огюст ещё раз взглядом залу окинул, ферязь поправил. Ну, куда ж он подевался, окаянный? Не так много кабаков в городе, а этот самый темный и, к слову, последний в списке.

Когда Алексейка прибежал с докладом, что друг его, хозяина, то есть друг, не Алексейки, в кабаке упивается до мертвого тела, да не просто упивается, а кулаками размахивает, хорошо, однако, что не сабелькой, честных людей дюлями отоваривает, Огюст враз собрался да побежал искать товарища, пока до лиха безобразие не дошло.

В том кабаке, на который слуга указал, Ждана уж не оказалось, сами спровадили. Не нашёлся Ждан и во втором, только побитых там поболе оказалось. Вот сейчас, почитай обойдя все питейные заведения города, повезло, кажется, нашёлся.

Вот он, голубчик. В самом дальнем углу пристроился, положил буйну головушку на сложены рученьки, посапывает. Кудри русые россыпью, шапка подевалась куда-то… рядом шкалик недопитый и сабелька рядом на скамье валяется. Или положена, чтоб хватить быстрее.

Даян потряс друга за плечо:

– Эй, Ждан, просыпайся, идём до дому. Эко ты набрался! Это какой шкалик будет? И какой по счёту кабак?

Ждан приоткрыл один глаз, к слову, уже подбитый:

– А на кой их считать? О! Даян! Дружище! Садись рядом! Выпьем! – богатырь выпрямился, насколько смог, одной рукой однако за лавку держась, – выпьем! Выпьем, энто, на брундершафт! Это меня кот научил! Я тут скотом пью. Остальные все сволочи! Не понимают меня!

– На брудершафт, – машинально поправил товарища Даян. – Ээ? С каким котом? Смотрю, ты уж до котов допился. Скоро человечки зеленые появятся.

– Не появятся. Патрик слишком занят, чтобы со всякими, Ладой прибабахнутыми, пьянствовать. И вообще, не любят лепреконы это дело.

По правую руку от Ждана, за такой саженью плечи не заметишь сразу, восседал кот.

Огромный, почти с барана будет, дымчато-чёрной масти, пушистый, как соболь. Глаза желто-красные, умные. А самое главное говорит. Вслух.

– Что, Даян-Огюст, Земистокользев праправнук, вылупился? Не признал, что ли? Вот люди… ходишь к ним, ходишь, Сказки сказываешь, с хвостом играть дозволяешь, пряниками заморскими балуешь, а как вырастут, так зенки таращат. Ты еще спроси: «Ты что, говорящий?»

Даян аж на лавку присел:

– Корогуша! Корогуша! Друг сердечный! Да где ж ты пропадал?! Ждан, Ждан, – принялся трясти за плечо пьяного приятеля, – это Корогот, дух волшебный, считай, сказочный. Когда я мальцом был, он ко мне приходил, сказки сказывал, языкам да наречиям иноземным учил. Потом пропал однажды. Горевал я тогда, думал, случилось с ним что…

– Пффф! Что со мной случится?! Познать повзрослел ты, в отрочество вошёл, не интересно с тобою стало. Да и ты сам больше премудростями механическими увлекся да менталом. Мана тебя учить взялась, а мы с ней так не очень дружны как-то

– Корогуша! Как же я рад видеть тебя! – Огюст едва сдержал себя, чтоб не потискать старого знакомца в объятиях, – а тут-то, что ты делаешь?

– Вообще я частенько здесь бываю: народ хмельной, поживиться всегда есть чем. А тут вот сижу с добрым молодцем, кручину его слушаю… жду, когда упьется до положения риз… уж больно у него сабелька хороша!

– Шишь тебе, а не сабелька, Кот! – Ждан сложил фигу, и Корогуше под нос сунул. Дух фыркнул и растворился в воздухе.

– Ох! Ты чего? Даян? Чего это он? Куда исчез? – по виду Ждан даже расстроился, видно от того, что славного собутыльника потерял, понимающего.

– Ну а что ты кромешнику дулю показываешь? Да ещё духу? Разве не знаешь, что кромешники ни мата скверно-словного не любят, ни жестов непотребных?

– Знаю, конечно! Что ты меня учишь? Ты мне скажи, куда делся говорящий кот, с которым я пил на буд… Бруб… Брубршафт!

– Брудершафт. Кот домой пошёл. Спать. И нам пора домой, на перину пуховую…

– Никуда я не пойду. Нет у меня дома. То есть не будет. То есть жены не будет. А жены не будет, не будет и дома. Какой дом без жены? Вот совью на ветвях гнездо и буду жить. А что? Соловей-разбойник жил, не тужил. Пока голову не сложил. И я, ик… тужить не буду. По ней. Занозе.

– Это по милой, по своей? По невесте? Поссорились что ли?

– Да. Анфффисса. Я к ней со всей душой! Всем сердцем! А она меня – ррраз! И по самому мужскому! Как отрезала!

– Кхм, – Даян посмотрел с сочувствием, вот бывает же… наполнил две чарочки, – это, прости, поколдовала, что ли?

– Да лучше бы поколдовала! Как сырое яйцо по пристенку размазала!

Ждан махом опрокинул чарку, Даян тоже отставать не стал. Это ж надо, не знаешь, что и сказать. И утешать неловко, и сочувствие в таком вопросе проявлять, неуместно…

– Горе, конечно, для нас мужиков, великое, – осторожно начал Даян, – но ты расскажи мне обстоятельно, но без срамных подробностей, что случилось-то? Есть у меня знакомства кой-какие средь лекарей знатных, а и среди кромешников тоже, будет на то воля богов, сладим с твоей бедой.