Кот и Лиса

Монашеский ужин (конец августа)

Покушать, а правильнее сказать, почревоугодничать, брат Юрий любил. Ну, грешен человек, куда без этого. А брат Юрий прежде всего человеком был. Правда, стеснялся этого очень! Мало ль, что не один он такой, мало ль, кто как грешен.
Вон епископ Рейский, что приезжал намедни, за какой надобностью приезжал, осталось так и не понятым. Но кровать, хорошую, кстати, кровать – еще предыдущему настоятелю служила, его преосвященство поломал знатно. Вместе с той гулящей бабой, что с собой приволок, сраму не зная! Как бы эта баба постель ему стелет, палаты метет. Послушница как бы. У этой послушницы три смертных греха из семи крупными буквицами по лбу написаны! Блуд, чревоугодие и лень. И пищу епископ принимал весьма не скромную, не таясь вовсе.
Но брат Юрий сейчас был простым настоятелем, а стремился куда выше, потому держался скромно, носил суровую власяницу и с женским полом даже словом не молвился, и публично всегда держал строгий пост,
Другое дело – под власяницей две шёлковые рубашки надеты. По вторникам, после молитвы вечерней, захаживал к одной вдовушке, а ужин ему всегда в личные покои подавал личный повар-монах, немой от рождения.
Ужинал сегодня его преподобие жареным в масле фазаном, артишоками, начиненными паштетом из печени гусиной, с орехами, а ещё карасями в сметане. И для легкости пищеварения запивал всё это красным сорельским вином.
Дверь закрыта на щеколду крепкую, братья после вечерней трапезы разошлись по кельям, а кто не разошёлся, всё равно в покои настоятеля не проникнет. Как хорошо жить-то!
Брат Юрий наколол артишок на вилочку двузубую, полюбовался, глаза прикрыл, предвкушая наслаждение гастрономическое…
Не то, что грохот, но хлопок, весьма слышимый, заставил вздрогнуть и глаза открыть. Потом и вовсе выпучить.
Посреди комнаты образовалось серое облачко.
Из облачка вывалился брат Флавий.
Артишок упал с вилки.
Облачко развеялось. Брат Флавий нет.
Вид, надо сказать, он имел самый затерханный: ряса местами порвана и в земле запачкана, в полосах смола и иголки еловые торчат, в ворот двумя руками вцепился и бормочет что-то.
Настоятель поперхнулся, прокашлялся и задал самый насущный вопрос для обоих присутствующих:
– Ты как сюда попал?
– Как я сюда попал?!
Эхом отозвался брат Флавий, оглядываясь по сторонам.
– Слава Творцу, ваше преподобие, не иначе вашей святостью и безгрешием, – брат Флавий неуверенно покосился на остатки трапезы, но продолжил. – Вашим ореолом, молитвами и властью вашей, спасся я, грешник, от геенны огненной и от съедения.
– Постой, – преподобие аж головой потряс, чтобы лишнее вытрясти и вообще в себя прийти, – Какая святость? Какой ореол? – брат Юрий поднял взор кверху. Мало ли? – Давай, выпей, вино неплохое. Вот, ножку держи, ешь. Нет, сначала рассказывай.
– Да насилу вырвался я от той ведьмы, и от сатаны – её покровителя, и от оборотней, что сожрать меня хотели! Вашими молитвами, ваше преподобие, святостью вашей…
– Так, выпей еще вина и по порядку. Отправился ты в Лукоморье? Так? Так. Пошел проследить за той девкой? Ага, киваешь. Значит, пока всё правильно. Добрался до места нужного. Ага, опять киваешь. А дальше-то что было? И как ты оказался за триста верст, да еще в закрытой комнате, откуда я тебя самолично проводил и благословил на дело праведное неделю назад?
– Сейчас, преподобный брат Юрий, – монах жадно в два глотка осушил кубок, – сейчас всё расскажу. По опорядку.
Место, терем её, ведьмы проклятущей я легко нашёл. Тайны большой нету. И люди-то ведьмой её не считают. Но там ещё почище дело. Говорят люди, что в тех краях земли оборотней, или по-ихнему перевёртышей. И живут так эти твари вольно, никто зла им не чинит. Оброк в казну, как и все платят, не чинясь, что в шкурах звериных бегают. Думал я, брат Юрий, что брехня это… но нет…
Нашел я, значит, без труда дом той ведьмы, притаился недалече, наблюдаю. А чтоб поближе наблюдать, да самому неприметным быть, обрядился я в копну сена небольшую и стою себе на опушке.
Тут смотрю, идет мужик, здоровый такой, косматый, как лошадь в телегу впрягся, только без хомута. Оглобли, значит, ручищами держит и не хуже тяжеловоза эту телегу прет. А на телеге-то и бочонки с медом, и короба с ягодой, и туески. Не углядел и не унюхал с чем. Даже окорок кабаний лежал! Это, значит, оброк ведьме притащили. Ну, ну, думаю, вот оно как! Поглядим дальше…
Тут ворота растворились. Выходят две девки – одна рыжая, другая черная и кот черный с ними. Кот-то на столб у калитки прыгнул, а девки-то к тому мужику кинулись и ну обниматься, бесстыжие! С мужиком-то! Говорят, какой он распрекрасный, Михайло Потапыч, да как славно, что туеса с воском он привез! И как, им, девкам, благодарить его теперь? А тот знай себе, улыбается да хитро поглядывает. И говорит, мол, пускай ему та, на рыжую показывает, поцелуй подарит! Вот бесстыжие! Мол, черная-то мужняя жена пока, а как будет свободной, молодкой, так и от неё, мол, поцелуй стребует!
А кот, тот, паршивый, сидит и всё на меня смотрит в упор, понимаешь! Ведьмы да оборотни меня видеть не могли и чуять не могли тоже, вон на мне сколько оберегов понавешано. А это исчадие ада, кошак, почуял, видать.
Ну, не успели они, значит, урядиться о поцелуях да прочем бесстыдстве, как вдруг, откуда ни возьмись, подскакивает к тому мужику баба. Дородная такая, да с мутовкою в руках. А мутовка та, что твой посох, владыка. И давай орать на него, на мужика, что такой он разэтакий старый кобель, мол, мало ему с родной женой по полянкам и по лесу бегать, надо еще …
Я ещё подумал тогда, мельком, чего это они по полянам да по лесу носятся, а не на перине любятся?
– Чего надо, я уж не услыхал, потому что этот кот взвился аки василиск, заорал дурниной, да как прыгнет! В мою сторону.
А мужик, как услыхал тот вопль, аж присел. И баба та тоже присела. А девки вообще уши позатыкали и визжат.
Ну вот, кот прыгнул, да не рассчитал или мужик некстати ему под ноги кинулся, под лапы. Взвыл кот пуще прежнего. Гляжу я: батюшки! Мужик на глазах в медведя обращается!
И на меня несется! А кот у него на загривке сидит, вцепившись в шкуру, и орет!
Как я добежал до той елки да взбираться по ней стал, сам уж не помню. Только глянул вниз, а там тот оборотень за мной лезет – глаза выпучены, пасть оскалена, а внизу кот орет.
Я, брат Юрий, себя не помня, на самую маковку и влез! А она, ёлка-то, крениться начала! А снизу-то оборотень лезет!
Ну, думаю, ёлка-то плавно кренится, авось не расшибусь, а оборотень-то точно сожрёт! Стал, значит, раскачиваться потихоньку и как поближе к земле склонился, спрыгнул.
Да прям ему в лапы.
– Кому? Коту?
– Если бы! Но это порождение мрака там тоже было. Поднимаюсь я с земли, а рядом поднимается он.
Сатана!
Высоченный! Глаза красным светом горят! Рогов правда нет и череп лысый, но в разном виде может сатана являться! Плащ на нем темно-красный, а камзол да штаны черные из тонко выделанной кожи, человечьей, наверное. Как бархатные глядятся. За поясом кинжал, рукоять да ножны самоцветами усыпаны, богато!
А еще вокруг него дым клубится, и эта черная тварь тут же у ног вьётся и подвывает!
«Это что это, мужеложенец немытый, ты тут делаешь?» – это он мне, Сатана. А я ему оберег под нос, и говорю: «Изыди, нечистый, словом Творца тебя заклинаю…». А он мне в ответ: «Святости мало у тебя, мздоимец, меня заклинать! Сейчас я тебя… а ну, отправляйся откуда пришёл!»
И тут заклубился вокруг меня серый дым, брат Юрий, думаю, все, смертный час мой настал! Стал я тебя вспоминать да звать. И, о чудо! Стою перед тобой!
Дай, брат Юрий, облобызаю край одежды твоей!