Кот, который шел назло всем

Последняя Ночь Императора и Его Пажа

**Глава 16:

**Линия Бариса и Черныша:**

Тот самый угол дома с зелеными балконами, маячивший вдалеке как обетованная земля, оказался коварной иллюзией. До него было еще добрых полдня пути, если идти со скоростью истощенного Императора и его вечно отвлекающегося пажа. Закат сменился Вот глава 16, полностью соответствующая твоему тексту. Стиль един: Барис от первого лица, Лена и семья от третьего, диалоги через тире.

---

Глава 16. Сажевый паж

Барис

Путь от гаражей к дому, который раньше казался мне пятиминутной прогулкой, превратился в новое испытание. Каждый шаг по знакомым, но теперь чужим улицам давался с трудом. Усталость, накопившаяся за дни скитаний, сковывала мышцы тяжелее грязевых колтунов. Знакомые дворы, детские площадки, подъезды — всё выглядело как декорация из прошлой жизни.

Вот тут Тузик валялся. Там та бесцеремонная стая пыталась вторгнуться в мои владения. А здесь Лена вечно роняла ключи, и я сидел на крыльце, ждал, пока она поднимет, и думал: «Ну сколько можно, подданная?»

Мысли путались. Я шёл на автопилоте, ведомый запахом дома, который то усиливался, то почти исчезал, обманывая меня. Издеваясь.

Солнце клонилось к закату, окрашивая мир в багрянец — в цвет моей шерсти, только чистой и блестящей, а не этой грязной корки, — когда я свернул в тихий переулок между старыми пятиэтажками. Здесь было тихо. Пахло пылью и сиренью. Почти мирно.

И вдруг — визг. Не щенячий. Злобный. Агрессивный. Потом — жалкое, тонкое мяуканье.

Я остановился как вкопанный.

Опять? Неужели во всём городе только и делают, что обижают котят на пути королевской особы? Или это карма за те две мыши, которых я не доел в подвале? Я же не виноват, что они были тощими и невкусными.

Я устало выглянул из-за угла подъезда. На заасфальтированной площадке у мусорных контейнеров две дворняги, среднего размера, но с перегаром злобы на мордах, с остервенением облаивали маленький, чёрный, как ночь, комочек. Котёнок. Совсем крошечный, едва оторвавшийся от земли. Он отчаянно шипел, выгибал спинку, делал смешные выпады лапкой без когтей, но его храбрость лишь смешила псов. Один из них, потрёпанный жизнью кобель с ободранным ухом, подскочил и толкнул котёнка мордой. Тот кувыркнулся с жалким писком.

Хм. Двое на одного ребёнка. Неспортивно. Неэтично. И вообще — мусорят шумом в королевских владениях. Точнее, вблизи подступов к ним.

Мне было плевать на этот чёрный шарик. Дом был близко. Я чувствовал его — там, за поворотом, за двумя дворами, за старой липой. Но вид тупого торжества псов резанул по нервам. Порядок должен быть. Хотя бы на пути к трону.

Я не стал рычать или шипеть. Я просто вышел на площадку. Медленно. Тяжело. Всем своим грязным, измождённым, но всё ещё внушительным видом. Моя тень легла на асфальт между псами и котёнком.

Дворняги замерли. Оглянулись. Их рычание сменилось удивлённым, а потом испуганным тявканьем.

Ой. Кто это? Большой. Страшный. И пахнет помойкой и победой.

Они попятились, поджав хвосты.

Я остановился, уставившись на них своими гипнотическими жёлтыми глазами, полными немого вопроса и глубокого презрения. Взгляд говорил: «Вам мало проблем? Убирайтесь. Сейчас. Пока я не решил, что вы стоите потраченных на вас калорий».

Этого хватило. Псы, взвизгнув, рванули прочь, оставив за собой шлейф панического лая.

Ну вот. Тишина. Почти.

Я повернулся, чтобы продолжить путь. Лапы горели от желания лечь на свой диван. Но я почувствовал лёгкий тычок в бок.

Котёнок не убежал. Он стоял, дрожа всем телом, но его огромные зелёные глаза смотрели на меня не со страхом, а с немым, безграничным обожанием. И голодом.

— Ты… ты меня спас! — пискнул он, снова тычась мокрым носиком в мою грязную шерсть, на этот раз пытаясь найти сосок. — Ты большой! Как папа! Я Черныш! Голодный!

Я брезгливо отодвинулся.

Папа? Господи, нет. Я — Барнаби Рыжий Император Сноуфолл. А ты, чёрный комок, явно не царских кровей. И где твои настоящие родители? На помойке?

— Не тычься, мелочь, — процедил я хрипло. — И не ищи еду там, где её нет. Я не буфет. Что ты тут делаешь один? Выглядишь, будто тебя выкинули вместе с этим мусором.

Я кивнул на контейнеры.

Черныш опустил голову, его крошечные плечики дрогнули.

— Меня… меня купили! — произнёс он с наигранной гордостью, но голосок дрожал. — На птичьем рынке! За целых пять тысяч! Сказали — британец! Только… — он всхлипнул, — потом повезли к доктору. Тот посмотрел, посмеялся и сказал: «Дворняга обыкновенная, с рынка? Зря деньги потратили». А потом… потом они привезли меня сюда, поставили коробку у этих баков и сказали: «Не страшный, кто-нибудь да подберёт». И уехали.

Большие зелёные глаза наполнились слезами.

— Я не понял… Что я сделал не так? Я же хороший! Я старался!

Я замер. В моём усталом, циничном сердце что-то кольнуло. Не жалость — Императоры не ведают жалости. Скорее возмущение. Возмущение такой жестокой, тупой несправедливостью.

Выбросить за «не ту» породу? За бумажку? Да этот ветеринар сам, наверное, дворняга в белом халате. А хозяева — типичные двуногие идиоты, покупающие «статус» в коробке.

Я вспомнил свой Салон, где меня тоже оценивали по шерсти, но хотя бы не выбросили. Пока.

Я посмотрел на Черныша. Маленький. Глупый. Доверчивый. Совершенно не приспособленный к улице. Оставить его здесь — значит подписать смертный приговор от голода, холода, собак или «добрых рук» с сомнительными намерениями.

Великолепно. Недостаточно своих проблем? Теперь вот, грязный гаврош на шее. Лена точно взвоет. «Царь, где ты был? И что это за сажевый шарик?»

Я тяжело вздохнул, выпуская когти и впиваясь ими в асфальт от бессилия.

Ну что ж. Придётся. Видимо, королевское милосердие — это не выбор, а неизбежность. Хотя милосердие — громко сказано. Скорее нежелание тащить на совести ещё одну смерть. И элементарное чувство порядка: раз спас, надо довести до пункта назначения. Как посылку.