Кот под Новый год

11. Не понимает, как мне больно

Любовь

— Сыночек, это я для тебя "мясо по-французски" делала, — елейно поет Валентина Федоровна, перекладывая с большого блюда отбивную в тарелку Степы. — И "селедку под шубой", — теперь настал ее черед.

— Мамуль, какая ты кудесница! — улыбается во все тридцать два Гусаров. — И "шуба" по твоему рецепту. Ммм... — восхищенно смотрит на яркий салат.

— Всё, как ты любишь, дорогой, — обнимает Стёпу мама, а меня едва ли не мутит от их телячьих нежностей.

Нет, я тоже люблю ласку. И получать, и отдавать. Но когда сыночку под тридцать, мне странно видеть такое млеянье. Хотя откуда мне знать, какой я буду через несколько десятков лет, когда наш со Степой ребенок будет таким же взрослым дядькой?

Тем более, я, возможно, уже беременна. Хотела сделать Гусарову сюрприз, а он сам нашел упаковки с тестами в сумочке, когда я, забыв о них, попросила Степу достать из нее мои документы. Он сначала долго смотрел на них шокированным взглядом, а потом заулыбался, но будто бы не искренне. Хотя, скорее всего, это я стала какой-то мнительной. Как бы ни был убедителен Стёпа, я словно не могу выбраться из этой паутины сомнений.

"А может, ты судишь по себе? Ведь ты практически не рассказала мужу о том, КАК вы с малознакомым мужчиной ждали сотрудников ГАИ. И главное — что ты при этом чувствовала", — снова ехидничает внутренний голос.

— Любочка, а ты чего такая задумчивая? — вырывает меня из мыслей деланно-участливый голос. — Ты что готовила своему мужчине на праздничный стол? — застает меня врасплох Валентина Федоровна, потому что у меня из головы вылетела абсолютно вся второстепенная информация. — Ясно. Ничего, — ее голос меняется, становясь надменно-осуждающим.

А я даже возражать не хочу. Хоть она и не права. Я готовила.

— Мам, ну чего ты? — неожиданно заступается за меня Степа. — Я всё равно на дежурстве был, — стреляет на меня виноватым взглядом.

Так и хочется сказать: "Какое дежурство?! Праздновал Новый год не со мной!" Но вместо этого лишь хмурю брови и сжимаю губы. Ковыряю вилкой салат, но даже кусочка в рот взять не могу.

— Сынок! — округляет подведенные карандашом глаза Валентина Федоровна. — Ты слишком много работаешь! Пашешь за двоих!

На этом она делает такой явный акцент и смотрит недобро на меня, что я вспыхиваю. Несправедливость ее осуждения доводит меня до грани, и я боюсь сорваться, испортив праздник окончательно. Всем.

Я тоже работаю! Учу детишек английскому языку. Да, я не медицинский работник, как они, но Гусаров знал это с первого дня нашего знакомства, и его это никогда не смущало. А вот мама его с самого начала предвзята ко мне. И если тогда я наивно думала, что ошибаюсь, то теперь приняла это как истину, которую я не в силах изменить.

— Мам, ну кому, как не тебе, знать все трудности моей профессии? — накрывает ее руку своей и успокаивающе похлопывает.

— Да, Стёпочка, — кивает она одобряюще. — Поэтому и говорила всегда, что пару тебе нужно искать среди своих.

— Хватит! — взрываюсь я и резко поднимаюсь. — Это уже слишком! — сверлю Степу горящим взглядом. — Может, тогда и расскажешь своей маме, КАК ты работал этой ночью?

На секунду вижу в его глазах сметение от моего выпада, а потом его лицо светлеет, и губы расплываются в улыбке.

— Мам, — переводит на нее сияющий блеском взгляд, — меня повысили! Я теперь заведую отделением!

— Ах! — потрясенно вздыхает Валентина Федоровна и прижимает руки к груди. — Так чего же ты молчишь?! Сынок! Поздравляю! — бросается обнимать его.

Будущая свекровь сыпет Степу поздравлениями, а я смотрю на это всё и впервые ощущаю себя здесь лишней. Вернее, не так. Будто это не мое. И дело не только в том, как выкрутил ситуацию мой возможный будущий муж, а в целом. Во всем.

Глаза щиплют слезы, а горло стягивает удавкой. Разворачиваюсь и иду на выход. За ребрами клокочет обида от несправедливости.

За что она так со мной? А он? Разве Гусаров не должен был заступиться за меня?

Уже у двери меня ловит сильная рука.

— Малыш, ну ты чего? — в приглушенном свете и сквозь пелену слез не вижу выражения его лица, но, кажется, он действительно не понимает, как мне больно. — Иди ко мне, — с силой прижимает меня к себе.

— Стёп, ты на самом деле ничего не понимаешь? — заикаясь, скулю ему в грудь. — Она же ненавидит меня!

— А я люблю, — не вижу, но слышу, что говорит это с улыбкой, не считая мои слова и слезы значимыми, поэтому пытаюсь вырваться. — Тшшш... Тише, Люб. Ты забыла? Тебе нельзя нервничать...

Замираю. Боже... Если я действительно беременна? Еще вчера эта мысль грела меня. А сегодня? Сегодня всё изменилось.

Гусаров пользуется моим состоянием и, уверенно обхватив мой затылок руками, прижимается своими губами к моим. Но не успевает углубить поцелуй, потому что начинает звонить его телефон. Не хотя отрывается от моих губ и смотрит снисходительно, будто прощая мою глупость.

— Успокоилась?

— Нет.

— Всё хорошо, малыш, — вытирает слезы с моих щек подушечками больших пальцев. — Я люблю тебя. Разве этого недостаточно? Мы сюда приезжаем раз в год, — неправда, но его голос пробирается в самую душу. — Потерпи еще немного мою маму и поедем домой. Хорошо?

Его телефон продолжает звонить, но Степа буравит меня тяжелым взглядом. Ждет ответ.

— Хорошо, — цежу я. — Только недолго.

— Пять минут, — улыбается он, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Люблю тебя, малыш, — целует в нос и достает из кармана трезвонящий телефон. — Я поговорю, — хмурится, глядя на экран, — и вернусь. Не ругайтесь. Договорились?

Не отвечаю. Но это не останавливает Гусарова. Он накидывает куртку и уходит на балкон для разговора. Я же снова плетусь в комнату. Не хочу ее видеть. Ни сейчас, ни когда-либо еще.

Чтобы больше не случилось подобного срыва, молча рассматриваю фотографии на полках. Тут Стёпа совсем маленький. Сидит на коврике в ползунках и крепко держит в кулачке погремушку. Широкая улыбка делает и без того пухлые щечки еще более круглыми. Такой милаш, что уголки моих губ сами собой ползут вверх.