Котики для мисс Ведьмы

Глава 2. Письмо из дома

— Да где же оно, черт побери?! — С рычанием, в котором сплелись отчаяние и ярость, я переворачивала свою келью вверх дном. Проклятое письмо, зашвырнутое с ночи в порыве малодушной слабости, будто испарилось, насмехаясь надо мной. — Неужто за шкаф укатилось?..

Мебель в интернате делали на века и с явным посылом: «здесь вам не курорт, а чистилище для неудобных». Кровать из цельного дуба не скрипела — она монументально возлежала, лишенная всяких пружин, словно спать полагалось на дровах для воспитания характера и смирения плоти. Письменный стол был размером с алтарный камень и столь же бесполезен, ибо без единого ящика, будто знания здесь были не нужны, лишь послушание. А шкаф… Шкаф был настоящим каменным изваянием, гробницей для моих трёх унылых платьев и всех несбывшихся надежд.

Мысленно послав к чертям садиста-архитектора, я с горечью осознала: сдвинуть эту махину без магии нереально. Помощи ждать неоткуда. Мужчин здесь не водилось — котиков-оборотней воспитывали в отдельных, куда более приятных заведениях. А местные ведьмы смотрели на меня как на брак в магической линии, на сбой, который вот-вот устранят.

Были, конечно, парочка таких же тихих затворниц, с кем можно было перекинуться парой слов в столовой, но вряд ли они рискнули бы помочь мне просто так, подставив себя под удар. А платить мне было нечем. Разве что отдать Пинки.

Пинки — мой плюшевый фамильяр. Черный, пушистый, с одним глазом-бусинкой и наполовину оторванным хвостом. Единственное существо, которое не предавало меня с самого рождения, впитывая в свою ветхую ткань все мои слёзы и детские страхи.

Вздохнув, я в последний раз беспомощно дёрнула шкаф, ощутив, как в пальцах ноет беспомощность, и сдалась. Нужна помощь. Даже если просить придется у неё. У той, чья ненависть ко мне была такой же незыблемой, как эти дубовые стены.

С раздражением, от которого горько сводило скулы, я вышла из комнаты и прошла по безрадостному коридору до небольшой, неприметной двери, от которой веяло забвением и кислыми травами.

— ДОБРЫЙ ДЕНЬ! — гаркнула я прямо в ухо старой карги-комендантши, которая, как поговаривали, была изгнана из дома не за кражу фамильяра у сестры, а за то, что от скуки превратила всю родню в лягушек. На неделю. И, кажется, сожалела, что не навсегда.

— А, пустышка, — мерзко ухмыльнулась она беззубым ртом, и взгляд её мутных глаз скользнул по мне, как слизень. — Чего надо?

Я сделала вид, что не слышала оскорбления, ощутив, как привычная обида пытается вскипеть в груди. Но сегодня оно было мне нипочём.

— Шкаф передвинуть надо! Письмо под него закатилось! — снова повысила я голос, наклоняясь к её сморщенному лицу.

— Чай, не глухая… — буркнула она, демонстративно ковыряя в ухе костлявым мизинцем с жёлтым ногтем. — Нечего орать!

Ага, конечно. В прошлом месяце тут парочка с котиком устроили такие дебаты, что стены дрожали, а она и ухом не повела. Слышит она всё, каждую мышь за плинтусом. Просто обожает, когда её упрашивают, смакуя миг своего мнимого величия.

Я уже готовилась к очередной порции яда, сжимая кулаки, но старуха неожиданно, с хрустом костей, поднялась и поплелась к моей комнате. Неужели подменили?

Пока я шла за ней, невольно подумалось: пусть она теперь — высохшая, злая тень, но свою долю счастья она, наверное, хлебнула. У неё были котик, семья, дом… Пусть и кончилось всё лягушками. А у меня? Плюшевый Пинки и чемодан комплексов, который с каждым годом становился только тяжелее. Эх.

Войдя в комнату, ведьма что-то буркнула, взмахнула пальцами, от которых пахнуло пылью и полынью, и неподъёмный шкаф послушно всплыл в воздух, заставив мое сердце на мгновение ёкнуть от несправедливости: вот так легко, одним взмахом…

— Тащи давай, болезная! Вечно держать не буду! — рявкнула она, и её голос прозвучал как скрип ржавых ворот.

Я подхватила белый конверт с алым, словно капля крови, фамильным вензелем и отскочила назад, прижимая его к груди, как украденное сокровище.

— Спасибо! Мирного вам полета! — бросила я с искренней, хоть и вымученной, благодарностью, потому что даже эта горькая старуха в этот миг была мне ближе всей моей родни.

— На тебя распоряжение вышло, — просипела она, сверля меня взглядом, полным старческой желчи и какого-то странного злорадства. — Чтоб через час твоей души тут не было! Тоже мне, ведьма выискалась… Пустышка! — Плюнув почти мне под ноги, словно стирая моё присутствие, она удалилась, оставив за собой шлейф несбывшихся обид.

Час? Что ж, более чем достаточно. Словно плотину прорвало. Чувство несправедливости, копившееся годами, вдруг сменилось холодной, острой решимостью.

Я бережно, почти с благоговением, провела пальцами по гладкой бумаге конверта. В груди, вопреки всем доводам разума, забилась крохотная, но наглая птица по имени Надежда. Судя по намёкам директрисы, меня ждёт не изгнание, а нечто… иное. Нечто, ради чего стоит бороться.

Осторожно, будто касаясь чего-то взрывоопасного, что могло ослепить или испепелить, я вскрыла послание и подошла к окну, к единственному лучу света, героически пробивавшемуся сквозь пыльное, потрескавшееся стекло.

И слова, выведенные чёрными, бездушными чернилами, перевернули всё с ног на голову.

«Асмадель Верст.

Глава Дома мертва. Вы приглашаетесь на испытания для назначения новой главы.

Дом Верст»

Два предложения. Коротких, отточенных, как лезвие гильотины, обрушившихся на меня всей тяжестью.

Сердце заколотилось в бешеном, хаотичном ритме, выстукивая в висках один и тот же вопрос: «Шутка? Это чудовищная шутка?». Я швырнула письмо, словно оно было раскаленным металлом, обжигающим пальцы до мозга костей. Глава… мертва? Испытания? И… я?

Они там все с ума посходили? Я не могу даже чай без взрыва чайника заварить, не превратив кухню в полигон для тренировок юных магов-ликвидаторов!

Обняла себя за плечи, вцепившись пальцами в костлявые предплечья, не зная, как реагировать. Какая реакция подобает изгою, которого годами топили в тине безразличия, а теперь вдруг позвали на пир к королю? Радоваться? Плакать? Сделать умное, сосредоточенное лицо, как у тех пай-девочек с их идеальной, послушной магией?