Котики для мисс Ведьмы

Глава 3. Дом, милый дом

Собственная комната в Доме встретила меня приглушённым, вибрирующим на грани слышимости гулом магии и давно позабытым, щемящим чувством… принадлежности. Пусть меня здесь и не жаловали, но эти стены, пропитанные вековыми заклинаниями, как старые пергаменты — духами предков, были единственным местом, которое хоть как-то откликалось на мою хаотичную, одинокую силу.

Это была безразличная мудрость древних камней, которой было плевать на сиюминутные семейные дрязги. Они помнили не меня лично, а ту дикую силу, что текла в крови нашего рода.

Комнатушка, конечно, была больше похожа на монашескую келью: два шага в длину, два в ширину. Узкая, но мягкая кровать, на которой можно было вытянуться во весь рост — уже роскошь, от которой перехватило дух после спартанских досок в интернате. Крохотный письменный стол, испещрённый именами и мыслями поколений ведьм, навсегда врезавшимися в дерево, и скромная тумбочка, куда помещался мой скудный гардероб.

Я ухмыльнулась, бережно усаживая Пинки на подушку — моего плюшевого свидетеля всех унижений, единственного, кто сопровождал меня на протяжении жизни.

Потребность ощутить связь с Домом была сильнее усталости. Я легла, впиваясь пальцами в шершавый, но тёплый плед, и закрыла глаза. Магия Дома медленно, как живая вода, обволакивала меня, проникая сквозь кожу. Тысячи нитей древней силы вплетались в моё собственное буйное энергетическое поле, которое тут же, к моему изумлению, принялось мурлыкать и ластиться, как голодный, наконец-то нашедший молоко котёнок.

Это было единственное место, где моя магия чувствовала себя не прокажённой, не изгоем, а… в своей стихии. Именно ради этого пьянящего, опасного ощущения я и возвращалась сюда, сквозь насмешки и презрение, сквозь собственный страх.

Этого заряда уверенности хватило ненадолго, но его хватило, чтобы заставить себя двигаться.

Вскочив с кровати, я окинула взглядом своё отражение в потрескавшемся зеркале — рыжая бестия с вызывающей гривой волос, рваной челкой, скрывающей слишком много, и платьем, кричащим о непокорности. Что ж, пора предъявить эту новую версию себя тем, кто ждал увидеть затравленную, сломленную мышь.

Решение идти в гостиную было не бравадой, а необходимостью — разведкой перед боем. Я вышла из комнаты, и каждый шаг по знакомому, но чужому полу отдавался эхом в висках.

Гостиная Дома Верст встретила меня тем же леденящим душу великолепием, что и в детстве. Это был не зал для отдыха, а тронный зал в миниатюре, каждый предмет в котором кричал о статусе, традициях и безжалостной иерархии.

Воздух был густым и неподвижным, пахнущий воском для полировки столетних паркетов, сушёными травами, разложенными в серебряных чашах «для аромата», и подлинной, выдержанной магией — не живой и пульсирующей, как в моей комнате, а застывшей, как лакированная поверхность мебели. Высокие потолки тонули в сумраке, а свет исходил от магических сфер, заточённых в позолоченные канделябры. Они отбрасывали холодное, мерцающее сияние, создавая больше теней, чем света.

Доминировали три цвета: тёмно-зелёный — как хвойный лес в лунную ночь, цвет амбиций и скрытности; глубокий бордовый — цвет старой крови и власти, и тёмное, почти чёрное дерево.

Всё здесь было массивным, тяжёлым и вечным.

Прямо над камином, сложенным из тёмного камня, висел герб Дома Верст — стилизованная сова, держащая в когтях молнию и книгу. Её глаза, сделанные из сапфиров, словно следили за каждым в комнате. На каминной полке стояли не безделушки, а фамильные реликвии: хрустальный шар с застывшей внутри молнией и изящный, но смертоносный на вид серебряный кинжал.

Расстановка мебели была не случайной. В центре, будто на острове, стояла массивная софа из тёмной кожи, на которой сидели мои родители — два напряжённых силуэта, отчуждённые даже друг от друга. Рядом, в самом тёплом и удобном кресле у камина, восседала тетушка Риндалия. Её кресло было не просто мебелью — оно было символическим троном. Стулья вдоль стен были явно для тех, чьё мнение не имеет веса.

— Всем полёта! — бросила я, заставив себя звучать легко, и переступила порог.

Помещение замерло. Воздух, только что наполненный тихим гулом светских разговоров, стал густым и тяжёлым.

Как и ожидалось, весь цвет семейного недовольства был в сборе: тетушка Риндалия с ручным леопардом на коленях; мои «любящие» родители, сжавшиеся на диване; и жемчужина семьи — Берта.

— Ну, здравствуй, сестрёнка… — прошипела она. — Решила порадовать нас своим… присутствием? Нашла на свалке эти тряпки?

Я лишь усмехнулась и с театральным изяществом опустилась на кресло, что явно было оставлено для кого-то довольно значительного.

— Асмадель, — голос матери прозвучал, как удар хлыста. — Что это за платье на тебе? И прибери свою гриву!

Я не моргнув глазом встретила её взгляд, в котором читались раздражение и… что-то ещё, похожее на страх.

— Нет, мама, — произнесла я спокойно, наслаждаясь тем, как это слово, долгое время бывшее под запретом, режет слух.

Наступила гробовая тишина. Лицо матери исказила гримаса такой чистой ярости, что магия вокруг неё вспыхнула ослепительными, гневными змейками.

— АСМАДЕЛЬ!

— Я сказала «нет», — парировала я, и мой голос прозвучал твёрже стали.

— Да как ты смеешь! — начала она, но тетушка Риндалия, не меняя выражения, одним взглядом заставила её замолчать.

— Дилания, сядь.

Риндалия медленно перевела на меня свой взгляд, и я почувствовала, как её магия, холодная и отточенная, скользнула по моей ауре.

— Добро пожаловать домой, Асмадель. Значит, ты получила приглашение на конкурс?

— Получила, — кивнула я. — И я намерена побороться.

— Ты стала сильнее, — констатировала Риндалия, и в её голосе впервые прозвучала тень любопытства.

— Что толку, если моя сила похожа на ураган в стеклянной банке? — парировала я. — Но иногда и ураган бывает полезен. Чтобы сметать всё на своём пути.

— Дом рад тебе, — произнесла тётя, и это прозвучало как приговор. — Первое испытание начнётся сегодня вечером.