Ковен тысячи костей

2. Железная дева

Климат Луизианы всегда навевал мысли о дождливых тропиках — знойный, душный, с клочками тумана между деревьями и болотным илом, в котором ноги застревают по самые щиколотки. Декабрь встретил нас крайне приветливо после берлингтонской стужи: мягкий, солнечный, с десятью градусами по Цельсию. Руки больше не мерзли, а изо рта не валил пар. Меховая дубленка уступила место облезлому и растянутому пальто Коула, которому уже давно было место на помойке. Оно дарило мне чувство защищенности меня, словно на мне был бронежилет, а не покатанная шерсть. Но даже в нем становилось жарко. Тюльпана, пользуясь возможностью погреться на солнышке, нацепила солнечные очки, щеголяя в ажурном платье от кутюр. Она совсем не стеснялась проходящих мимо мужчин, бросающих заискивающие взгляды на ее стройные ноги на шпильке и в рваных чулках.

Сколько бы раз мне не довелось бывать в этом городе, здесь всегда играл джаз — и днем, и ночью он не смолкал, собирая горожан, путешественников и заядлых пьянчуг у салунов и кабаков. На каждой улице из асфальта торчала наряженная ель: расставленные по всему городу, эти священные деревья с укором напоминали мне, что я снова покинула Шамплейн, даже не нарядив особняк к Йолю.

Но в этот раз отнюдь не вина точила меня изнутри, пока мы шли по закоулкам Бурбон-стрит. То был истинный страх.

«Кости-кости. Леденцы!».

«Мы чуем тебя».

«Наконец-то ты слышишь!»

— Одри?

Голос Тюльпаны заземлил меня, как якорь. Я вдруг обнаружила, что стою прямо посреди улицы, сжимая зубы и кулаки. Тротуар будто сделался вязким, как тающий пластилин, и я проваливалась куда-то вглубь. Вглубь мира и самой себя, оторванная от реальности обрывками видений, что отныне станут моими ночными кошмарами.

— Одри, ты в порядке? — спросила Тюльпана в сотый раз, возвращаясь на несколько шагов назад: она успела миновать пол улицы, пока не обернулась и не заметила, что я отстала.

— Паническая атака, — выдавила я хрипло, стараясь не замечать, с каким скептицизмом Тюльпана повела бровью. Сама мысль о том, что ведьму может сломить какой-то невроз, веселила ее пуще Штруделя, наряженного в тигровый комбинезончик. — Нечем дышать. Сейчас... Просто дай мне минутку, — Я оттянула пальцами воротник водолазки, будто это могло хоть как-то помочь, и забралась другой рукой в карман пальто. Горячие подушечки пальцев очертили холодную сталь: я вытащила бронзовое зеркальце Коула и принялась щелкать замочком, открывая и закрывая его, как он учил.

— У-у, — завыла Тюльпана устрашающе, глядя на меня сверху вниз: сапоги на шпильке делали ее ростом почти что с Коула. — А крыша-то все течет... Пойдем, купим тебе во французском квартале ведро и молоток!

Ей было смешно, а мне нет. Утро выдалось поистине ужасным, а вся прошлая ночь прошла кувырком. Я почти не помнила себя от истерики: Коулу пришлось несколько часов выжимать из меня ответы и распутывать мой лихорадочный бред, чтобы понять, что к чему. Его объятия не ослабевали до самого утра. Сжимая меня и продолжая укачивать на своих коленях, он делал все, чтобы вернуть мне чувство безопасности после увиденного. Но оно все не возвращалось... Я заснула лишь с рассветом, а уже через час Коул, скрепя сердце, отправился на работу, надеясь выяснить что-то о новой жертве убийцы, чьи оторванные руки до сих пор не выходили у меня из головы.

Как только Коул шагнул за порог, Тюльпана, все это время подслушивающая за дверью, оживилась. У неё наготове уже стояли алтарные свечи и пакетик с костяной мукой, чтобы, начертив на полу пентаграмму, перенести нас туда, где все когда-то началось. Кажется, ее больше манила возможность наконец-то выбраться куда-то из Вермонта на экскурсию, нежели помочь нам с Коулом в расследовании. Телефон в плечевой сумке разрывался от его пропущенных: должно быть, он отпросился с работы пораньше, чтобы побыть со мной, и уже обнаружил дом пустым. Обещание отправиться в Новый Орлеан с ним во вторник я не сдержала, как, впрочем, и многие другие. Но если бы я прожила еще хоть день в неведении...

«То сошла бы с ума».

Да, спасибо, неизвестный голос. Как всегда в точку.

— Что это? — многозначительно нахмурилась Тюльпана, уставившись на зеркальце в моих руках. Сквозь затемненные стекла ее фиалковые глаза, доставшиеся по наследству от матери вместе с дурным нравом и темной магией, казались почти красными.

— Коул дал мне его перед работой, чтобы я... успокаивалась. Знаешь, в этом и впрямь что-то есть. Кажется, помогает.

— Может быть, но стопка водки помогла бы тебе гораздо лучше, — усмехнулась она.

Я отвернулась, снова цепляя ногтем крышку зеркальца. Щелк-щелк. Щелк-щелк. Принесенное в жертву ради метки атташе, но восстановление той магией, пищей для которой оно послужило, зеркальце было памятной вещицей не только для Коула, но и для меня. Когда-то давно он не расставался с ним... А затем доверил мне вместе со своею жизнью и судьбой. Иногда я видела, что Коул крутит зеркальце в пальцах, но после, успокаиваясь, он всегда возвращал его на место: вкладывал в гримуар, к которому зеркальце приклеивалось заклинанием, чтобы не потеряться. Коул больше не нуждался в нем так, как раньше, но, похоже, он решил, что теперь в нем нуждаюсь я. И не ошибся.

— Телепортироваться Коул не умеет, а поездка в Новый Орлеан займет у него минимум сутки, так что времени у нас навалом. Но чем быстрее мы вернёмся домой, тем меньше нотаций он тебе прочтёт, — напомнила Тюльпана. Я поежилась, уже предвкушая грядущий скандал, но тут же отмела эти тревоги прочь. Если уж Коул и умел что-то лучше, чем драться, так это прощать. — Если хочешь знать мое мнение, то ты правильно поступила, что пошла со мной. У Коула своих проблем по горло. А мы взрослые девочки, нам не впервой разбираться со взбалмошными колдунами, правда же? К тому же, без обид, но на мой взгляд Коул будет только мешаться. Рафаэль весьма посредственный Верховный. Он до сих пор находится у власти лишь благодаря ритуалу Sybstision, которому его научила Ферн. Такого слизняка мы и вдвоем уложим.