Козни по расписанию

Глава 1

Деревня Кривозубово стояла, как стояли все деревни на свете: криво, печально и с достоинством. Дорога была одна, но вела сразу в грязь, после дождей она превращалась в чёрную жижу, хлюпающую под ногами и цепляющуюся за сапоги липкими щупальцами. Дома старые, будто их строили не топором, а руганью; брёвна кое‑где прогнили, а щели между ними были заткнуты мхом и клочьями старой пакли. Заборы перекошенные, как зубы у местного кузнеца после молодости, клонились то влево, то вправо, словно пытались сбежать от своих хозяев.

На улице пахло едким дымом, с примесью берёзовой коры, куриным помётом и какой‑то вечной тоской, которую деревенские жители называли «жизнью». В воздухе висела мелкая пыль, поднимаемая редкими прохожими, а где‑то вдалеке слышалось кудахтанье кур и скрип несмазанной калитки. Солнце, пробиваясь сквозь рваные облака, бросало тусклые пятна света на покосившиеся крыши, подчёркивая их ветхость.

В самом конце деревни, там, где начинался лес и кончалась человеческая совесть, стояла изба. Не простая. Окна у неё были чуть‑чуть косые, словно подмигивали прохожим с хитринкой; крыша как будто съезжала набок, будто устала держаться прямо; а труба дымила не вверх, а в сторону, словно тоже была недовольна существованием и показывала всем свой капризный нрав. Ветви старого дуба, растущего рядом, цеплялись за крышу, будто пытались её удержать.

Изба принадлежала двум ведьмам.

Маруся и Дарёнка жили здесь уже третий год и деревня всё ещё не могла решить: то ли их изгнать, то ли поставить им памятник за то, что скучать не дают. Иногда бабы шептались у колодца, что ведьмы накличут беду, а мужики, выпив лишнего, грозились «навести порядок», но потом забывали, то ли из страха, то ли из трезвости.

Внутри избы пахло травами: сушёной ромашкой, зверобоем и чем‑то терпким, напоминающим хвою, горелым воском и чем‑то подозрительно сладким, как будто кто‑то пытался сварить варенье из адских яблок. Воздух был тёплым и густым, пропитанным магией и бытом. Сквозь маленькое окошко пробивался луч солнца, освещая танцующие в нём пылинки.

У стены стоял шкаф, полный банок. В банках было всё: сушёные лягушки, сморщенные, как старые перчатки; коренья, похожие на скрюченные пальцы; неизвестные глаза, плавающие в мутной жидкости; какие‑то ногти, аккуратно сложенные в отдельной ёмкости; а в одной банке, самой большой, плавал жёлтый и кривой зуб, будто вырванный у древнего чудовища.

На лавке сидел кот, жирный, наглый, черный, как деревенская ночь. Его шерсть лоснилась, несмотря на скромное житье, а усы торчали, как антенны. Он смотрел на хозяек так, будто платил им аренду и был недоволен сервисом.

Дарёнка возилась у печки, взбивая в горшке что‑то густое и зелёное. Смесь булькала и испускала пар с запахом болотных трав и чего‑то кислого. Деревянная ложка в её руках двигалась ритмично, а сама Дарёнка слегка покачивалась в такт своим мыслям.

Маруся сидела за столом и точила нож. Не потому что собиралась кого‑то резать. Просто так она думала лучше. Лезвие скрипело о точильный камень, издавая резкий, прерывистый звук, который эхом отдавался в тишине избы. Маруся смотрела на нож, но видела не его, а сложную цепочку причин и следствий, которую пыталась распутать. «Опять Дарёнка что‑то затеяла. Вечно ей мало просто жить…» — мелькнуло у неё в голове.

— Скажи мне честно, — сказала Маруся, не поднимая глаз, — ты опять варишь зелье “чтоб все любили”?

Дарёнка усмехнулась и взмахнула деревянной ложкой, разбрызгав немного зелья на стол. Капли зашипели, как недовольные змеи.

— Не “чтоб любили”, а “чтоб не раздражали”. Разные вещи. Я же не чудовище.

Кот лениво моргнул, потянулся, выпустив когти, и выпустил вердикт:

— Чудовище тут только одно, — сказал он. — И это я. А вы — просто бедствие.

Маруся фыркнула, на мгновение оторвавшись от своего занятия.

— Молчи, Барсик.

— Я не Барсик, я Барсофий, — обиделся кот, демонстративно отвернувшись и начав вылизывать лапу. — И вообще, я мог бы жить в городе, на бархатной подушке.

— Там бы тебя съели, — спокойно сказала Маруся, снова сосредоточившись на ноже. — Ты жирный.

— Я солидный, — поправил кот, бросив на неё укоризненный взгляд.

Дарёнка откинула прядь волос. Она была худенькая, с веснушками, рассыпавшимися по носу и щекам, как рыжие крошки, с хитрым лицом и глазами такими яркими, что деревенские мужики теряли остатки ума, а бабы терпение. Волосы у неё были рыжие, заплетённые в косу, но коса вечно распадалась, словно сама Дарёнка не могла удержать порядок даже в причёске. Она на мгновение замерла, глядя на своё зелье, и подумала: «Пусть хоть ненадолго, но станет легче. Ведь это не зло, правда?»

Маруся выглядела иначе. Темноволосая, чуть выше Дарёнки, с бледной кожей, на которой даже слабый свет оставлял тени, и взглядом таким, что им можно было снимать порчу, а можно было насылать её без слов. Её глаза, тёмные и глубокие, будто видели насквозь. Она носила старую рубаху, подпоясанную яркой красной лентой, как капля крови на снегу, и юбку, на которой всегда была какая‑нибудь травинка или перо, будто лес сам цеплялся за неё, не желая отпускать. Маруся провела пальцем по лезвию ножа, проверяя остроту, и мысленно добавила: «Ох, Дарёнка… Когда ты научишься не лезть куда не надо?»

*****

Снаружи послышался стук, громкий, наглый, будто дверь должна радоваться, что в неё постучали. Звук разнёсся по избе, заставив Барсофия приподнять ухо, а зелье в горшке Дарёнки слегка забурлить. Маруся на мгновение замерла, её рука с ножом повисла в воздухе, а взгляд метнулся к двери. «Опять кто‑то с нелепой просьбой, — подумала она. — И ведь не отстанут, пока не получат своё — или пока не отпугнёшь».

Дарёнка подмигнула, её глаза заблестели озорным огоньком, а уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке.

— Ну вот. Опять пришли за счастьем.

Маруся подняла голову, её тёмные глаза сверкнули холодным светом, словно два осколка ночного неба. Она медленно отложила нож, провела ладонью по краю стола, будто проверяя, всё ли на своих местах.