Кpi страха

Глава 1. Исполнительный директор

Тишина в офисе после полуночи — штука особенная. Она не пустая. Она густая, как масло, и звенит в ушах остаточным гудением серверов, приглушенным шорохом уборщичьей тележки за стеной и собственным, слишком громким стуком сердца. Я дописывала последние слайды. Завтра — питч. Наш с Артёмом стартап, «Кристалл-Логистика», должен был взлететь наконец. Цифры на экране плясали идеальным, победным танцем. В углу монитора светилось время: 22:57.

Он должен был подойти. Попросил задержаться, чтобы «пройтись по цифрам без лишних глаз». Для него это значило «контроль». Артём всегда был дотошным, ответственным до паранойи.

Дверь открылась ровно в 23:00. Без стука.
— Заканчивай, — его голос прозвучал у меня за спиной, низкий и ровный, как гул трансформатора. — Поедем.

— Сейчас, — буркнула я, щелкая мышью. — Посмотри, как я оформила раздел по рискам. Тут…

Боль пришла не сразу. Сначала был звук. Глухой, приглушенный удар, каким отдается удар кулаком в тяжелую дверь. Потом — ощущение. Ошеломительное, парализующее. Нечто тяжелое и твердое с размаху обрушилось на затылок. Мир на миг погас, сменившись белой, звенящей пустотой. Внутри что-то хрустнуло — не кость, а что-то глубже, сокровеннее, сама опора под ногами, под мыслями. Я ахнула, захлебнувшись скорее не болью, а шоком от этой внезапной, чудовищной нелепости. И обернулась.

Артём стоял вплотную. На его лице не было ни злобы, ни ярости. Только сосредоточенная деловитость, с которой он всегда проверял баланс. В его руке — массивная, тяжёлая награда «За вклад в инновации», стеклянная призма в мраморном основании. На её остром угле виднелось темное, влажное пятно.

Мозг отказался понимать. Я посмотрела на призму, потом на него. Издала какой-то звук, не слово, а просто выдох с хрипом.
— Тише, Вероника, — он приложил палец к губам. — Не паникуй. Это не личное. Чистая арифметика.

Он занес трофей снова, хваткой уверенной и методичной, будто забивал кол.

На этот раз боль пришла. Настоящая. Белая, режущая, огненная. Она вырвалась из затылка и заполнила всё: зрение, слух, мысли. Я схватилась за край стола, пальцы скользнули по гладкому пластику. Графики на экране заплясали, расплылись в мазнях света. Я осела на пол, удар коленей о линолеум почти не почувствовала.

Потолок. Я видела только потолок. Решетки вентиляции, провода, ту самую лампу дневного света, которая мигала раз в месяц, и мы все никак не могли вызвать электрика. Ее мерцание теперь казалось насмешкой. Артём наклонился в поле моего зрения. Он смотрел на меня не как на человека. Как на списанный актив.
— Твоя доля, — произнес он четко, отчеканивая каждый слог, — неоправданно раздувает себестоимость. Твое присутствие в проекте отвлекает инвесторов. Ты — эмоциональная переменная. Я удаляю переменную.

Он отошел. Я слышала, как он роется в моей сумке. Скрип молнии, шуршание бумажника. Он искал флешку. С презентацией.

Нет, — хотела крикнуть я. Нет, нет, нет. Но из горла вырывался только хриплый свист. Пальцы дернулись, пытаясь доползти, остановить. Они лишь оставили на линолеуме короткие, рваные полосы, смазанные чем-то тёмным и вязким.

В глазах начало темнеть. Мерцающая лампа на потолке сузилась до крошечной, болезненно яркой точки. Последним, что я услышала, был его голос, уже от двери, спокойный, как во время планерки:
— Уборщица найдет утром. Скажут, ограбление. Не волнуйся, я позабочусь, чтобы новости подавали корректно.

Тьма нахлынула не сразу. Она подкрадывалась с краев зрения, медленно, неумолимо. И в самый последний момент, перед тем как всё оборвалось, во мне вспыхнуло нечто. Не страх. Не печаль. Чистая, бездонная, леденящая ярость. Она кристаллизовалась в мысль, острую, как осколок той самой призмы:
Доберусь. Заставлю увидеть. Заставлю почувствовать. Заставлю сгнить заживо.

Сознание вернулось вместе с голодом.

Это было не похоже ни на что из того, что я знала. Это не урчало в желудке. Это было чувство пустоты в том месте, где раньше было… я. Будто из меня вынули позвоночник, сердце, мозг — всё, что делает личностью — и оставили только оболочку, которая безумно, физически тоскует по наполнению. Тоска сводила челюсти, мутила зрение, скребла изнутри когтями. И я с ужасом поняла, чего требует эта пустота. Не пищи. Не воды. Она жаждала страха. Чужого, острого, живого страха.

Я лежала на спине. Над собой я видела не небо. Видела безумие.

Оно переливалось, как расплавленное стекло, смешанное с маслом и кровью. Фиолетово-чёрные вихри закручивались в спирали безысходной тоски. Где-то на горизонте взрывались кроваво-алые всполохи, отбрасывая резкие, дрожащие тени. Прямо над головой висело тусклое, ядовито-зелёное свечение, от которого хотелось зажмуриться. Воздух был тяжёлым, неподвижным и пах одновременно озоном после грозы, горьким миндалём и старой книжной пылью. Этот запах щекотал нёбо обещанием чего-то ужасного.

Я поднялась. Движения были странно лёгкими, будто гравитация здесь работала иначе. На мне была всё та же блузка и юбка, но ткань казалась серой, выцветшей, словно её много раз стирали с плохим порошком. Я потрогала затылок. Ни раны, ни вмятины. Только память о тяжести в руке Артёма и эта чудовищная пустота внутри, которая настойчиво, как зуд, требовала пищи.

Где я? Что это? — пронеслось в голове, но мысли были хлипкими, рвались, как паутина.

Потом я почувствовала взгляд.

Не глаза. Нечто иное — холодное, цепкое, голодное внимание, которое ползало по моей спине, по шее, пытаясь проникнуть внутрь, к той самой пустоте. Я медленно, с трудом повернула голову.

Я стояла на бескрайней равнине из чёрного, полированного стекла. Но она не была пустой. Повсюду, будто чудовищные кристаллы, из этой поверхности росли обломки. Фрагменты зданий, вырванные из контекста времени и пространства, застывшие в мучительной агонии. Прямо передо мной зияла серая бетонная стена с осыпавшейся штукатуркой, точь-в-точь как в моей старой хрущёвке. Дальше, из самой плиты, вырастал острый шпиль из ржавого металла, похожий на готический, но безжалостно голый. За ним торчала часть массивной колонны с облупившейся позолотой, как из кошмара о сталинской высотке. Всё это было слеплено в хаос, лишённый смысла, похожий на свалку архитектурных проектов после конца света.