Крадущая Жизнь

Притяжение

Я вошла в лекционный зал с ощущением, будто возвращаюсь на поле боя, которое я сама выбрала. В отличие от легкомысленных студентов, которые вваливались в аудиторию, обмениваясь сплетнями и сообщениями, я была предельно собрана. Это была не просто лекция, это был мой первый официальный сеанс наблюдения за Габриэлем Эйнсвортом.

Я выбрала место в центре зала, достаточно близко, чтобы видеть каждое изменение в его мимике, но не настолько, чтобы он мог легко меня достать.

Габриэль появился ровно в назначенное время, и его присутствие сразу же заполнило пространство. Он начал говорить о теме, которую я должна была изучать: «религиозные культы и феномен коллективного страха», но его слова, как и всегда, были плотной, сложной тканью из мифологии, антропологии и намёков на нечто, лежащее за гранью научного понимания.

— Сегодня мы продолжим наше исследование передачи энергии в ритуальных практиках, — начал он, и его голос, глубокий и резонирующий, заставил моё внимание обостриться. — Мы говорим не просто о метафоре. Мы говорим о моменте, когда вера, страх и отчаяние концентрируются в такой степени, что становятся осязаемой силой.

Он повернулся к доске, чтобы написать ключевое слово, но я почувствовала этот момент. Не поворачивая головы полностью, я знала, что его взгляд скользнул по рядам и зафиксировался на мне.

Я наблюдала за ним, фиксируя каждый признак его почти неприкрытой заинтересованности.

Он, как правило, вещал, расхаживая по аудитории, но сегодня он чаще оставался у трибуны, лицом ко мне. Каждый раз, когда он иллюстрировал особенно острый момент, его глаза, голубые и пронзительные, искали мои.

Он говорил о жертвоприношениях, не как о мёртвой истории, а как о причине рождения чего-то нового.

— Вспомните легенды о чумных годах, — говорил он, его голос был напряжён, — когда люди, доведённые до крайности, верили, что смерть одного может спасти тысячу. Эта концентрированная, мощнейшая волна страха и надежды… это идеальный катализатор.

В эти моменты его взгляд задерживался на мне дольше обычного, словно он говорил лично мне: «Я знаю, что ты была этим катализатором. Я знаю, что ты там родилась».

Его руки, обычно контролируемые, сегодня совершали нервные, чуть заметные движения: он то сжимал маркер, то проводил ладонью по волосам. Я чувствовала его внутреннее напряжение. Оно было вызвано не темой, а моим присутствием.

Я делала вид, что усердно конспектирую, но на самом деле я записывала его.

Он не упоминал Malus или Favor напрямую, но постоянно говорил о «первичных силах» и «древних сущностях», которые питаются людскими эмоциями. Его риторика стала более напряжённой, словно он пытался найти в моих глазах подтверждение того, что он не просто фантазирует.

Во время обсуждения ритуала, связанного с «передачей жизненного тепла», он вдруг замолчал, прочистил горло и сделал глоток воды. Это был срыв маски. Он сбился. Моё возвращение выбило его из колеи, превратив его научную абстракцию в личную встречу.

Когда лекция подходила к концу, он подвёл итог:

— И помните, — заключил он, снова глядя прямо на меня, словно аудитория вокруг исчезла, — эти существа, рождённые из коллективных катастроф, часто приходят в этот мир с полным провалом памяти о том, что они собой представляют. Они должны вспомнить, чтобы завершить свой цикл.

Он словно читал мои мысли. Я почувствовала, как моё сердце сжалось, но я сохраняла маску невозмутимой, но слегка испуганной студентки.

Лекция закончилась, и студенты потянулись к выходу. Габриэль, не отрывая взгляда, начал собирать свои бумаги, делая это нарочито медленно. Он ждал.

Я знала, что он ожидал. Пришло время для следующего хода.

Я не стала задерживаться после лекции. Как только последние слова профессора Эйнсворта стихли, я, ни разу не подняв головы, собрала свои немногочисленные конспекты и покинула аудиторию вместе с основной массой студентов. Мой маневр был безупречен: я выглядела как студентка, напуганная темой и подавленная собственными проблемами с памятью.

***

Габриэль Эйнсворт остался стоять у трибуны. Он медленно убирал маркеры и листы, но его внутренний ритм был сбит. Он ждал. Ждал, что Лайра, обещая вернуться, подойдёт к нему, чтобы задать уточняющий вопрос или попросить о личной встрече. Но она просто ушла.

Разочарование было горьким, как не растворённый порошок. Оно было тем более острым, что он убедил себя в её неизбежном возвращении. Он был рассержен на её внезапную робость и на свою собственную несдержанность. Он сам себя выдал в коридоре, прижав её к стене своими вопросами, и теперь она ускользнула.

Он вышел из аудитории, шагая по коридору к своему кабинету. Внешне — сдержанный, элегантный профессор, внутренне — вихрь замешательства.

Кто она? Этот вопрос стучал в его висках, перебивая все академические изыскания. Он много лет изучал подобные феномены. Он видел десятки людей, убеждённых в своём мистическом происхождении, но Лайра была другой. Её амнезия, о которой она так убедительно рассказывала, казалась слишком идеальной легендой.

— Она помнит, — пробормотал он себе под нос, протирая рукой переносицу. — Она лжёт. Её глаза… Они не глаза жертвы.

Но если она помнит, почему она пришла именно к нему? Почему она так бездарно сливает свою легенду?

Его беспокоило нечто гораздо более глубокое, чем просто научный интерес. Когда он смотрел на Лайру, когда она произносила своё фальшивое признание, он ощущал странное дежавю. Словно их встреча была не случайностью в университете, а давно прописанным этапом в какой-то древней пьесе.

Он задавался вопросами, которые противоречили его рациональному уму:

«Почему она не пугает меня? Я должен был ощутить страх, читая её взгляд, полный тайны и силы. Но вместо этого я чувствую… узнавание.

Почему я чувствую, что давно её знаю? Не как Лайру Моррен, а как нечто, связанное с теми силами, которые я изучаю. Это влечение, эта навязчивая мысль, что она – ключ, мой ключ, к разгадке всех этих тёмных культов, — это ненормально».