Крадущая Жизнь

Подготовка

Стены моей камеры были покрыты слоем серебра. Для обычного человека — просто металл, для меня — пыточная камера. Каждое мое движение отзывалось тупой, ноющей болью в костях, словно серебряный блеск высасывал из меня саму суть. Но хуже физической боли было то, что я слышала через тонкую вентиляционную решетку.

Они держали Габриэля в соседнем блоке. И они не просто его держали — Уитмен «обрабатывал» его.

— Посмотри на эти графики, Габриэль, — голос Уитмена доносился до меня глухо, но отчетливо. — Ты ведь ученый. Ты видишь, что её структура распадается. Она не доживет до рассвета. Она сгорит, превратившись в кучу пепла, если мы не дадим ей новый дом. Ты ведь не хочешь, чтобы она просто… перестала быть?

Я прижалась ухом к холодной решетке.

— Ты лжешь, — голос Габриэля звучал хрипло.

— Ты идеалист. А реальность такова: без передачи она умрет в страшных мучениях, разрывая пространство вокруг себя. Ты единственный, кто может спасти её сознание. Ты станешь её спасителем. Разве не этого ты хотел всё это время? Оберегать её?

Я зажмурилась. Уитмен бил в самое больное место. Он превращал любовь Габриэля в рычаг, которым собирался вскрыть его разум и впустить туда меня, как вечного паразита.

Через несколько часов дверь моей камеры со скрежетом открылась. Вошли два Ликтора, ведя под руки Габриэля. Лицо его было в кровоподтеках, одежда в пыли, но взгляд, когда он увидел меня, этот взгляд буквально прошил меня насквозь.

— У вас пять минут, — холодно бросил Уитмен, стоя в дверях. — Профессору нужно «откалибровать» эмоциональную связь. Для чистоты эксперимента.

Ликторы отпустили Габриэля, и он буквально рухнул на край моей койки. Я рванулась к нему, насколько позволяли цепи.

— Габриэль… — я коснулась его лица, игнорируя вспышку боли от серебряных наручников.

— Я найду выход, Лайра, — прошептал он, лихорадочно хватая мои руки. Его пальцы дрожали. — Уитмен показал мне схемы. Они хотят использовать разлом как ретранслятор. Но в расчетах есть ошибка. Если я смогу изменить частоту подавления в момент пика…

— Нет, — я покачала заголовком. — Послушай меня внимательно. Не слушай Уитмена. Он хочет, чтобы ты открылся мне добровольно. Если ты это сделаешь — я заберу твою жизнь. Даже если я этого не захочу, Malus заберет.

— Мне плевать, — Габриэль прижался своим лбом к моему. — Пусть забирает. Лишь бы ты не исчезла. Лишь бы ты была.

— Ты не понимаешь, — я почти плакала. — Я не хочу быть такой. Я не хочу жить в твоей голове и видеть мир твоими глазами, зная, что я убила тебя. Это будет не любовь, Габриэль. Это будет вечное проклятие для нас обоих.

— Лайра, — он взял мое лицо в ладони, заставляя смотреть прямо в глаза. — В книге был последний абзац. Тот, который я не успел тебе дочитать в домике. Там говорилось, что в день Пояса Скорби Крадущая может сама прервать свою нить жизни…

В этот момент Уитмен шагнул в камеру, прерывая нас.

— Время вышло. Пора на выход, голубков ждет алтарь.

В ту минуту я поняла, что готова. Уитмен думал, что он поймал монстра. Он не понимал, что он поймал женщину, которой впервые в жизни дали право на выбор. И этот выбор был — Габриэль.

В камере пахло озоном и жженым серебром. Наручники впивались в запястья, высасывая из меня искры силы, как жадные пиявки. Я чувствовала себя выжатым лимоном, но внутри, под слоями усталости и отчаяния, всё ещё тлел уголёк древней, хищной ярости. Орден думал, что они полностью меня подавили. Они забыли, что я — существо, пережившее инквизицию, мировые войны и десятки охотников.

Дверь заскрипела. На пороге появился молодой Ликтор. Он был в полной экипировке, но без шлема — его лицо было бледным, в глазах читалась смесь страха и благоговейного любопытства. В руках он держал пластиковый стакан с водой.

— Уитмен приказал дать тебе воду, чтобы ты была в сознании, — пробормотал он, подходя ближе.

Я посмотрела на него снизу вверх, откинув голову на холодную стену. Мои губы пересохли, в горле было сухо, как в пустыне. Но вода была не тем, в чем я нуждалась.

— Я не могу поднести стакан к губам, — тихо сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более жалко. — Руки... они горят.

Ликтор замялся. Он знал инструкции: не приближаться, не касаться. Но я видела, как он сглотнул. Он видел во мне не древнее проклятие, а измученную девушку. Глупец.

— Помоги мне, — прошептала я, прикрыв глаза. — Пожалуйста.

Он сделал шаг вперед. Затем еще один. Когда он наклонился, протягивая воду к моим губам, я почувствовала его тепло. Запах молодой, нерастраченной жизни ударил мне в голову, как крепкое вино.

Я не стала пить воду. Вместо этого я резко подалась вперед. Мои руки были скованы, но губы были свободны.

Я впилась в его рот поцелуем — жадным, смертоносным, высасывающим.

Он попытался вскрикнуть, но звук застрял у него в горле. Его тело задрожало, глаза закатились. Я чувствовала, как его жизнь — его воспоминания о детстве, его мечты, его утренняя бодрость — перетекает в меня густым, горячим потоком. Это было сладкое, ослепляющее наслаждение. Malus внутри меня довольно взвыл, впитывая добычу.

Через несколько секунд я оттолкнула его. Обмякшая оболочка Ликтора рухнула на пол, как пустой мешок.

Я вытерла рот тыльной стороной ладони, чувствуя, как по венам разливается приятное тепло. Наручники всё еще жгли, но теперь у меня были силы хотя бы стоять прямо. Это маленькое убийство принесло мне дикое, почти первобытное удовлетворение. Если мне суждено сгореть сегодня, я не уйду голодной.

— Что здесь произошло?! — голос Уитмена разрезал тишину камеры через минуту.

Он вошел, сопровождаемый охраной, и замер, глядя на тело своего подчиненного. Его лицо исказилось от гнева, вены на лбу вздулись.

— Ты... мерзкое животное! — выплюнул он, подходя ко мне. — Ты убила одного из моих лучших людей!

— Он был неосторожен, — я улыбнулась ему. И он был очень... питательным. Хочешь быть следующим, Уитмен?