Крадущая Жизнь

Эпилог

Мир не рухнул. Это было самым удивительным и самым жестоким открытием для Габриэля. После ночи, когда небеса над Исландией разорвались белым огнем, солнце всё так же взошло на востоке. Люди пили кофе, биржи открывались, самолеты взлетали. Земля продолжала вращаться, совершенно безразличная к тому, что с её лица исчезла вселенная по имени Лайра.

Первые месяцы Габриэль помнил плохо. Это были обрывки кадров, снятых дрожащей камерой: спасатели в оранжевых жилетах, прочесывающие дымящиеся руины в лавовом поле; вертолеты; вопросы полицейских, на которые он отвечал односложно или не отвечал вовсе. Официальная версия гласила: «Внезапный выброс геотермальной активности, уничтоживший незарегистрированную частную лабораторию». Тел не нашли. Уитмен, его свита, Ликторы, оборудование — всё испарилось, превратившись в атомную пыль.

Орден был обезглавлен. Уничтожение верхушки исследовательской группы и потеря «Объекта Альфа» повергли организацию в хаос. Оставшиеся ячейки затаились, раздираемые внутренней борьбой за власть. Им было не до беглого профессора, который, по всем отчетам, должен был погибнуть в эпицентре.

Габриэль воспользовался этим хаосом. Он стал призраком.

Он купил поддельные документы на имя Томаса Рида и перестал быть ученым. Наука, которой он посвятил жизнь, предала его, став инструментом в руках мясников. Теперь он не мог смотреть на книги без тошноты.

Он осел в маленьком городке на севере Шотландии, где дожди шли триста дней в году, а небо было таким же серым, как его душа. Он снял комнату над старой пекарней и нашел работу в мастерской по ремонту антикварных механизмов. Это было иронично и спасительно: его пальцы теперь перебирали шестеренки напольных часов, музыкальных шкатулок и старых барометров.

Механизмы были честными. Если шестеренка сломана — часы стоят. Если её заменить — они идут. В них не было магии, не было древних проклятий, не было боли. Только тиканье.

Габриэль жил в режиме автопилота. Подъем в шесть утра. Холодный душ, чтобы смыть кошмары. Работа до боли в глазах. Вечер у окна с видом на мокрую брусчатку. Он не пил алкоголь, так как боялся потерять контроль и позволить памяти прорвать плотину. Он ни с кем не сближался. Местные считали его странным, нелюдимым вдовцом, и в какой-то степени они были правы.

Но самое страшное происходило по ночам.

В темноте своей комнаты Габриэль слушал тишину. Он ждал. Подсознательно, иррационально он ждал голоса в голове. Он ждал, что Уитмен был прав, и Лайра «перешла» в него. Он искал в себе признаки чужого присутствия: внезапную вспышку гнева, чужое воспоминание, желание крови.

Но внутри было пусто. Стерильно чисто. Лайра сдержала слово. Она не стала паразитом. Она ушла, оставив его целым, но абсолютно пустым. Эта пустота звенела, как натянутая струна.

— Ты свободна, — шептал он в подушку, когда бессонница становилась невыносимой. — Ты свободна, Лайра.

Но свободы не чувствовал он сам.

***

Прошло пять лет.

Время, как оказалось, не лечит. Оно просто накладывает поверх раны слои пыли, делая боль тупой и привычной, как старый ревматизм. Габриэль постарел. В его волосах, когда-то темных, теперь местами серебрилась седина, как память о той ночи. Морщины вокруг глаз стали глубже.

Перемена началась в ноябре.

Сначала это были сны. Ему снилось не пламя и не лаборатория. Ему снилась вода. Бирюзовая, молочная, горячая вода, пахнущая серой и солью. И черный песок. Во сне он шел по этому песку, и каждый шаг отдавался гулом в груди.

Потом пришло физическое ощущение. Его начало тянуть. Это было похоже на то, как стрелку компаса неумолимо разворачивает на север. Днем, во время работы, он ловил себя на том, что замирает с пинцетом в руке, глядя в окно, но видит не шотландские холмы, а зубчатые скалы фьордов.

Он боролся с этим. Он дал себе слово никогда не возвращаться в Исландию. Эта страна была кладбищем его сердца. Там он чувствовал любовь и там же собственноручно помог ей умереть.

— Нет, — говорил он себе, заваривая крепкий чай. — Это просто нервы. Годовщина. Психосоматика.

Но зов становился невыносимым. Это было не просто желание поехать. Это была необходимость, такая же базовая, как жажда. Словно он оставил там что-то важное, что-то, без чего не мог дышать дальше. Словно какой-то цикл остался незавершенным.

Однажды утром он проснулся от того, что плакал. Во сне он слышал смех. Легкий, звонкий, совершенно не похожий на тот грустный, саркастичный смех Лайры, который он помнил. Этот смех был чистым.

В тот же день он уволился из мастерской, собрал небольшую сумку и купил билет до Рейкьявика.

Самолет коснулся полосы в Кеблавике, и Габриэля накрыло ощущение дежавю. Тот же низкий серый небосвод, тот же пронизывающий ветер, пахнущий океаном. Но страха не было. Чувствовалось странное, торжественное спокойствие.

Он взял машину напрокат, но не поехал в отель. Он не поехал в Рейкьявик, а сразу направился туда, к разлому.

Дорога изменилась за пять лет. Лавовые поля заросли жестким мхом. Там, где раньше была секретная дорога к ангару, теперь стоял туристический указатель: «Новая геотермальная зона».

Габриэль оставил машину и пошел пешком.

Место, где стоял ангар, было неузнаваемо. Взрыв и последующий обвал изменили ландшафт. Огромная воронка, поглотившая лабораторию, заполнилась водой, образовав новое озеро. Оно было идеально круглым, с водой невероятного, насыщенно-синего цвета. Вокруг не было ни обломков, ни ржавого железа — природа поглотила шрамы, оставленные людьми, укрыв всё одеялом из черного песка и зеленого мха.

Габриэль стоял на краю обрыва. Ветер трепал полы его пальто.

Он закрыл глаза и прислушался. Пять лет назад здесь ревели сирены и кричали умирающие души. Сейчас здесь была только песня ветра.

— Я здесь, — тихо сказал он в пустоту. — Я вернулся.

Он подошел к воде, присел на корточки и зачерпнул ледяной, кристально чистой влаги.