Красавица и Нарцисс: психологический роман

Глава 5. Стены из шёпота. Изоляция

Белль поправила шаль на плечах, чувствуя, как октябрьский ветер пробирается под тонкую ткань. Рыночная площадь, обычно такая оживлённая, казалась сегодня странно пустынной. При её появлении женщины у мясной лавки замолчали, сделав вид, что увлечены выбором колбасы.

— Доброе утро, мадам Лефевр, — позвала Белль, подходя к прилавку с тканями.

Торговка вздрогнула, словно пойманная на чём-то. Её пухлые пальцы нервно перебирали рулон ситца.

— А... мадемуазель Белль. — Голос женщины звучал неестественно высоко. — Вам... чего-то нужно?

— Мне бы немного голубого муара, для отделки платья.

— Голубого... — женщина оглянулась, будто ища поддержки у соседей. — У меня только... тёмно-синий. Для траура. Вам ведь не подойдёт.

За спиной Белль раздался сдавленный смешок. Она обернулась — три девушки у пряничного ларька быстро отвернулись, но их плечи ещё дрожали от смеха.

— Тогда... может, белого батиста? — прошептала Белль, чувствуя, как жар разливается по щекам.

— Батиста нет! — слишком резко ответила Лефевр. — Вообще, может, вам лучше в городе покупать? Вы же... — она замолчала, увидев кого-то за спиной Белль.

Тёплая рука легла на плечо Белль, знакомый запах дорогого табака и кожи смешался с рыночными ароматами.

— Мадам Лефевр, вы опять обижаете мою невесту? — Гастон улыбался, но его пальцы впивались в плечо Белль почти болезненно.

— Я... я не... — торговка побледнела.

— Шуточки ваши деревенские ей не по нраву, — продолжал Гастон, повышая голос так, чтобы слышали все вокруг. — Она ведь из столицы, воспитание другое. Нам, простакам, не понять её высокомерных манер.

Рынок затих. Даже куры перестали клевать зерно. Белль почувствовала, как десятки глаз впиваются в неё.

— Я никогда... — начала она, но Гастон перебил:

— Конечно, конечно, дорогая. Ты просто не привыкла к нашему простому нраву. — Он повернулся к толпе: — Простите её, друзья. Умные женщины всегда такие... эмоциональные.

Из толпы донёсся чей-то шёпот: "Гордячка..." Гастон сделал вид, что не слышит, но уголки его губ дрогнули.

По дороге домой он не отпускал её руку, громко рассказывая, как мадам Лефевр обманывает покупателей, а мясник подмешивает в колбасу испорченное мясо.

— Эти люди... — он сжал её пальцы. — Они никогда не примут тебя. Но я... я всегда буду на твоей стороне.

Дома Белль застала отца за странным занятием — он переставлял мебель в гостиной.

— Папа? Что ты делаешь?

Морис вздрогнул, уронив подушку.

— А... просто думал, что... может, нам нужно больше света здесь. — Его глаза бегали по комнате, не встречаясь с её взглядом. — Ты ведь... ты же любишь читать при свете.

Белль нахмурилась. Последние дни отец вёл себя странно — то исчезал на весь день, то вздрагивал, когда она входила в комнату.

— Пап, всё в порядке?

— Конечно! — слишком бодро ответил он. — Просто... Гастон говорил, что тебе не нравится, когда я разбрасываю инструменты в гостиной. Что это... — он замялся, — раздражает тебя.

Белль замерла.

— Я никогда такого не говорила.

Морис нервно потер переносицу, оставляя чёрную полосу от машинного масла.

— Может... может, я неправильно понял. — Он отвернулся. — Просто... в последнее время ты стала такая... другая.

Когда Белль вышла в сад, её руки дрожали. Ветер разносил по деревне обрывки разговоров — кто-то смеялся, кто-то ругался. Где-то за забором прозвучало её имя, потом — громкий шёпот: "...и её отец тоже не в себе... яблоко от яблони..."

Белль закрыла глаза. Всего несколько месяцев назад деревня встречала её с любопытством, но доброжелательно. Теперь каждый день здесь чувствовался как хождение по тонкому льду. И только рука Гастона, всегда вовремя протянутая, удерживала её от падения.

Но сегодня, впервые, его прикосновение оставило на её плече не тепло, а странное, липкое ощущение будто после касания паука.