Красавица и Нарцисс: психологический роман

Часть 3. Осознание (Фаза прозрения и выхода). Глава 7. Встреча с "зеркалом"

Часть 3. Осознание (Фаза прозрения и выхода)

Глава 7. Встреча с "зеркалом"

Утро началось с тревожного сна.

Белль проснулась с внезапным вздохом, пальцы впились в простыню, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Во сне она видела себя в огромном зеркальном зале, где сотни отражений повторяли её движения — но когда она подходила ближе, в каждом зеркале вместо её лица появлялось искаженное отражение Гастона, его губы шептали: "Ты особенная... только я понимаю тебя..." И от этого мурашки бежали по коже.

Она провела ладонью по лицу, пытаясь стереть остатки кошмара. Солнечные лучи уже пробивались сквозь щели ставень, рисуя на полу золотистые полосы. В доме стояла непривычная тишина — отец, должно быть, снова ушел на рассвете, избегая встреч с ней после их последнего разговора. Вчера он впервые назвал её "неблагодарной" — это слово до сих пор жгло, как раскалённый уголь.

Белль подошла к окну, распахнула ставни. Деревня просыпалась: дымок из труб, голоса торговцев, доносящиеся с площади, смех детей, бегущих к колодцу. Обычная жизнь, которая казалась теперь такой далёкой.

Ей нужно было выбраться из этого дома. Хотя бы на рынок. Хотя бы ненадолго…

*****

Рыночная площадь встретила её настороженными взглядами.

Белль поправила корзину на локте и направилась к фруктовому ряду. Персики сегодня были особенно хороши — спелые, с розовым румянцем, пахнущие летом. Она уже протянула руку, чтобы выбрать самый красивый, когда почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд.

— Вы... Белль, верно?

Перед ней стояла незнакомая молодая женщина. Её каштановые волосы, собранные в строгую причёску, кое-где тронула ранняя седина. Тёмные глаза смотрели на Белль с тревожной смесью жалости и решимости.

— Да, — осторожно ответила Белль. — Мы знакомы?

Женщина оглянулась по сторонам, её пальцы нервно перебирали шов на перчатке.

— Меня зовут Клодин. Я... знала Гастона. Два года назад.

Сердце Белль ёкнуло. В ушах зазвенело, будто кто-то ударил в колокол прямо у неё в голове.

— Он говорил о вас, — прошептала Клодин. — Всё те же комплименты, те же подарки...

Она нервно сжала кошелек в руках, и Белль заметила тонкий шрам на её запястье — ровную линию, будто от пореза стеклом.

— Послушайте, я должна вас предупредить. Он...

— Клодин?

Голос Гастона прозвучал за спиной Белль, как удар хлыста. Женщина побледнела, будто увидела призрак.

— Как... трогательно, — он подошёл, улыбаясь, но его глаза были холодны, как зимнее озеро. — Бывшая и нынешняя.

Он обнял Белль за плечи, слишком крепко. Его пальцы впились в её кожу сквозь тонкую ткань платья.

— Дорогая, ты не должна слушать эту... особу. — Его голос стал сладким, но в нём появились опасные нотки. — После нашего расставания у неё, к сожалению, не всё в порядке с головой.

Клодин сжала кулаки, но её голос звучал удивительно спокойно:

— Врать не перестал, я вижу.

— Видишь? — Гастон покачал головой с видом огорчённого врача, обращаясь к Белль. — Такие вспышки агрессии...

— Он лжёт! — Клодин резко повернулась к Белль, и в её глазах вспыхнуло что-то яростное и отчаянное. — Он будет говорить, что ты особенная. Что никто не понимает тебя, кроме него. А потом...

— Довольно! — Гастон шагнул вперёд, заслоняя Белль. — Я не позволю тебе пугать её своими бреднями.

Клодин отступила, но перед тем как уйти, успела прошептать:

— Проверь подаренные им книги. На форзацах.

Гастон резко развернулся к Белль, его лицо вдруг стало мягким, полным заботы.

— Прости, что тебе пришлось это увидеть. — Он гладил её по руке, но его пальцы сжимали её запястье почти болезненно. — Бедняжка всегда была... неуравновешенной.

Белль молчала. В голове звучали слова Клодин, странным эхом повторяя то, что она сама не раз слышала от Гастона:

"Ты особенная. Никто не понимает тебя, кроме меня".

*****

Вечером, когда Гастон ушёл, Белль заперла дверь на ключ и достала все подаренные им книги.

Комната погрузилась в тишину, нарушаемую только треском дров в камине и учащённым стуком её сердца. Пальцы дрожали, когда она открыла первую — "Сонеты" Шекспира в кожаном переплёте.

На форзаце, под аккуратно заклеенной бумагой, чётко читалось:

"Моей любимой Клодин. Ты — единственная".

Она отбросила книгу, как обожжённая. Следующая — "Метаморфозы" Овидия. Тот же почерк:

"Клодин — моя Галатея".

Третья. Четвёртая. Пятая.

В каждой — подклеенные страницы, стёртые надписи, следы другой женщины.

Белль откинулась на спинку кресла, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. В глазах стояли слёзы, но плакать она не могла — только сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

Перед ней лежали не просто книги.

Это были отражения.

Отражения той же истории, которая сейчас происходила с ней.

А за окном, в тени старого дуба, стояла фигура в знакомом плаще и наблюдала за освещённым окном её спальни.