Красавица и Нарцисс: психологический роман

Глава 8. Помощь извне

Три дня. Три долгих дня прошло с той встречи на рынке. Три ночи Белль провела, ворочаясь в постели, её пальцы сами собой тянулись к книгам с подклеенными страницами, к этим немым свидетелям лжи. Она перебирала их в темноте, будто надеясь, что прикосновение к шершавой бумаге даст ответы на вопросы, которые жгли её изнутри.

На четвертый день, когда утро только начинало входить в свои права, Белль выскользнула из дома, не в силах больше выносить этих стен. Она шла, не разбирая дороги, пока первые капли дождя не заставили её искать укрытия. Так она оказалась перед небольшой аптекой с вывеской "Травы и целебные снадобья". Дверь скрипнула, словно давно ждала её.

Теплый воздух, насыщенный ароматами сотен растений, обволок её как одеяло. Повсюду стояли банки и склянки с незнакомыми жидкостями, пучки сушеных трав свисали с потолка, а на полках в строгом порядке были расставлены флаконы с аккуратными этикетками. Белль машинально провела пальцем по пыльной бутылке с мутноватой жидкостью, оставив четкий след.

— Лаванда помогает от бессонницы, а вот зверобой — от тоски, — раздался за её спиной спокойный голос.

Белль резко обернулась. В дверном проеме стоял мужчина лет шестидесяти, его седые волосы были собраны в небрежный хвост, а в глубоко посаженных глазах светился живой интерес. На нём был простой холщовый фартук, испачканный чем-то тёмным, а в руках он держал свежий пучок какой-то травы.

— Я..., — голос Белль предательски дрогнул. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Просто пережидаю дождь.

Мужчина молча кивнул и жестом пригласил её дальше в помещение. Его движения были точными, выверенными, когда он достал небольшой флакон с фиолетовой жидкостью и добавил его в чашку чая.

— Попробуйте, — протянул он ароматный напиток. — Своих гостей я всегда угощаю чаем из лаванды и мяты.

Белль осторожно приняла чашку, ощущая тепло через тонкий фарфор. Пар поднимался ровными струйками, неся с собой успокаивающий аромат. Первый глоток обжёг губы, но она даже не поморщилась — после последних дней любая физическая боль казалась ничтожной по сравнению с тем, что творилось у неё в душе.

Они сидели в тишине, прерываемой только потрескиванием дров в небольшой печи и стуком дождя по крыше. Мужчина не торопил её, не задавал лишних вопросов, просто занимался своими делами — перекладывал травы, записывал что-то в толстую книгу. Эта обыденность действовала на Белль успокаивающе.

— Я раньше не встречала вас в деревне, — сказала она, делая очередной глоток.

— Да, мне сложно долго задерживаться на одном месте, но в этой деревне я не первый раз, — он улыбнулся. — Люди называют меня Анри. А вас, я полагаю, зовут Белль?

Она напряглась:

— Вы знаете меня?

— Знаю тех, кто приходит сюда не за травами, — его голос звучал мягко, как шёпот листьев. — Вы третий день ходите по рынку, будто тень. Сжимаете кулаки, когда слышите определённое имя.

Белль опустила глаза. Лаванда в склянке покачивалась, как маленькое фиолетовое море.

— Он..., — неожиданно для себя начала она, — Он дарил мне книги.

Анри поднял голову, но не перебил. Его молчание было ободряющим.

— Сначала я думала, что это просто подарки. Потом — что он действительно понимает меня. А теперь... — голос Белль сорвался. Она достала из складок платья маленький томик сонетов — тот самый, с подклеенной страницей. — Теперь я нахожу это.

Анри бережно принял книгу, его пальцы с шрамами от старых ожогов осторожно перелистали страницы. Он вздохнул — не удивлённо, а скорее с грустным пониманием.

— Видите ли, мадемуазель, — начал он, подбирая слова, — есть особый вид яда. Он не убивает сразу. Сначала он заставляет видеть то, чего нет. Потом — не замечать очевидного. И наконец — сомневаться в собственном разуме.

Белль сжала чашку так сильно, что пальцы побелели. В глазах стояли слёзы, но плакать она не могла — только чувствовала, как что-то тяжёлое и тёмное, копившееся месяцами, наконец начинает подниматься на поверхность.

— Есть особая болезнь души. Те, кто ею страдают, видят лишь собственное отражение. Для них другие люди — как эти стеклянные сосуды. — Он провел пальцем по ряду склянок. — Сначала наполняют тебя восхищением, словно ароматным маслом. Потом требуют сохранять только тот запах, что им по нраву. А когда ты испаряешься... просто ищут новый флакон.

Белль сжала подаренную книгу так, что корешок затрещал, повторяя:

— Он... он говорил, я особенная".

Анри достал странный прибор — стеклянный шар с внутренними зеркалами: — Видишь? Его мир вращается вокруг одной оси. Такие люди разбивают обычные зеркала, ведь они показывают правду. И оставляют только кривые, что льстят их взгляду. — Он повернул шар, и отражение Белль распалось на десяток искажённых ликов.

— Как же я не видела? — её голос дрогнул.

— Потому что он не любил тебя, дитя. Он любил то, что ты о нём думала. — Анри подлил ей чаю, капнув успокаивающей настойки. — Настоящая любовь не требует, чтобы ты разбивала себя ради чужого отражения.

За окном дождь стих, и первый луч солнца упал на стол между ними. Белль глубоко вдохнула — впервые за долгое время её грудь не сковывала невидимая тяжесть. Она ещё не знала, что делать дальше, но теперь хотя бы понимала, с чем имеет дело.

А на полке за спиной Анри тихо покачивался флакон с тёмной жидкостью, на этикетке которого было написано: "Правда — лучшее противоядие".