Красавица и Нарцисс: психологический роман

Глава 9. Последняя провокация

Тяжелые дубовые двери трактира "Золотой олень" распахнулись перед Белль, выпустив волну шума, тепла и густого запаха жареного мяса, перебиваемого кисловатым ароматом дешевого вина. Она замерла на пороге, ослепленная мерцанием десятков свечей в медных подсвечниках, их свет дрожал на полированных столешницах, отражался в бокалах, слепил глаза.

Казалось, вся деревня собралась здесь сегодня. У стойки толпились знакомые лица - мясник Леруа с вечно заляпанным фартуком, плотник Марсо с деревянной ложкой за ухом, даже старый учитель Гранже, обычно не покидающий свою школу. Все они повернулись к ней, и в воздухе повисло то самое напряженное ожидание, что бывает перед началом представления в балагане.

– Друзья! Дорогие друзья!

Голос Гастона, громовой и бархатистый одновременно, разрезал гул толпы. Он стоял у камина, опираясь одной рукой о дубовую полку, другая держала бокал с темно-рубиновым вином. Новый камзол - алый, как свежая кровь - подчеркивал его мощные плечи, серебряная цепь с фамильным гербом поблескивала при каждом движении.

– Сегодня поистине исторический день!

Он сделал театральную паузу, заставляя всех затаить дыхание. Белль почувствовала, как ее ладони становятся влажными. Пальцы непроизвольно вцепились в складки платья - того самого синего, "под цвет твоих глаз", как говорил Гастон, когда дарил его неделю назад.

– Я счастлив объявить о нашей помолвке с прекрасной Белль!

Грохот аплодисментов обрушился на нее, как ударная волна. Скамьи заскрипели, кто-то вскочил на стол, звон бокалов слился в единый праздничный перезвон. Женщины переглядывались - одни с завистью, другие с плохо скрываемым злорадством.

– Наконец-то поймал свою строптивицу, - донесся до Белль чей-то шепот.

Она стояла, словно вросшая в пол, чувствуя, как холодная волна покалывания разливается от макушки до кончиков пальцев. Это был сон. Кошмар. Она точно не говорила "да". Не могла сказать - ведь последние дни видела его лишь мельком, после той сцены в аптеке...

Гастон стремительно пересек зал, его сапоги гулко стучали по дубовым половицам. В глазах гостей это выглядело как порыв влюбленного, но Белль увидела, как напряглись его скулы, как сузились зрачки.

– Она скромничает! - громко рассмеялся он, хватая ее за руку выше локтя - слишком сильно, так что на следующий день останется синяк. Его ладонь была горячей и влажной, пальцы впились в ее кожу, как стальные капканы.

Наклонившись, будто чтобы поправить выбившуюся прядь ее волос, он прошептал губами, едва шевелясь:
– Улыбайся. Или ты хочешь, чтобы вся деревня увидела, как ты выставляешь меня дураком?

Его дыхание обожгло ее лицо - винные пары, смешанные с чем-то металлическим, как будто он грыз перед этим монеты. Белль инстинктивно отпрянула, но железная хватка не ослабла.

Она оглядела зал. Всюду знакомые лица, но теперь они казались чужими, искаженными праздничными гримасами. Даже добродушный мельник Дюбуа, всегда приносивший ей свежие булочки, хлопал в ладоши. Даже мадам Клермон, подруга матери, утирала слезу умиления. И в углу, с бледным как мел лицом, стоял ее отец, держа в руках какой-то сверток - вероятно, подарок.

– Я... мы... - начала Белль, но ее голос потонул в общем гуле.

Гастон резко дернул ее за руку, заставляя сделать шаг вперед, к центральному столу, где на бархатной подушке лежало кольцо - массивное золотое, с огромным сапфиром, похожим на осколок ледяной пещеры. Камень был холодным даже на вид.

– Ну же, дорогая, - голос Гастона звучал сладко, как испорченный мед, но в глазах стояла сталь. - Скажи "да" перед всеми. Как мы договаривались.

Он подчеркнуто громко произнес последние слова, давая понять - любой ее отказ теперь будет выглядеть капризом, женской прихотью. И вся деревня, вся эта толпа, что уже начала напевать похабную песенку про молодых, осудит ее, а не его.

Белль почувствовала, как подкашиваются ноги. В висках стучало, в ушах звенело. Она поискала глазами поддержки, но встретила лишь ожидающие взгляды - жадные, любопытные, уже предвкушающие скандал.

И тогда в дверях она увидела его - Анри. Старый лекарь стоял неподвижно, его седая борода слегка шевелилась от дыхания, а глаза - темные, глубокие, как лесные озера - смотрели прямо на нее с безмолвным пониманием. В руках он держал небольшой мешочек - возможно, с травами для хозяина трактира.

Внезапно в памяти всплыли его слова, сказанные тем вечером в аптеке: "Он любит не тебя, а то, что ты о нем думаешь". И еще: "Настоящая любовь не требует жертв".

Гастон сжал ее руку сильнее, почти до хруста костей, напоминая о своем присутствии. Его губы растянулись в улыбке для зрителей, но в уголках рта дрожали от сдерживаемой ярости.

– Ну же, Белль, - прошипел он. - Не заставляй меня ждать. Подумай о своем отце. О его репутации. О том, что скажут люди.

Она посмотрела на кольцо. На сапфир, в глубине которого мерцали холодные искры. На толпу, затаившую дыхание. На Анри, молча наблюдающего из дверного проема. На отца, который сейчас нервно мял в руках сверток - вероятно, потратил последние деньги на подарок к несуществующей помолвке.

И тогда Белль глубоко вдохнула, чувствуя, как что-то тяжелое и темное, годами копившееся в груди, наконец отпускает ее.

– Нет!

Тишина, наступившая после этого слова, была оглушительной. Даже потрескивание поленьев в камине казалось теперь громовым раскатом. Лицо Гастона на мгновение стало абсолютно пустым, как маска, затем исказилось в гримасе, которую он не смог скрыть.

– Что... что ты сказала? - его голос сорвался на визгливую ноту.

Белль выдернула руку из его хватки, чувствуя, как кожа рвется под его ногтями.

– Я сказала нет, Гастон. Никогда. Ни за что.

В зале кто-то ахнул. Кто-то засмеялся. Кто-то уже тянулся за бокалом, предвкушая зрелище. А Белль стояла, вдруг поняв, что больше не боится. Не боится его, не боится их, не боится остаться одной.

Потому что быть одной - лучше, чем быть с кем-то, кто заставляет тебя ненавидеть себя.