Красная Грива

Глава 3. Больше не сказки.

«Слушай, Шурочка, да запоминай не умом, а сердцем. Было это, когда леса стояли нетронутые, а люди с духами договор имели.

Жил в чаще сам Лесной Хозяин. Не страшный он был, но строгий — как дед старый, что порядок бережёт. И была у него дочь — Лесовинка. Росла она меж мхов да кореньев, и вся сила лесная была ей подвластна. Но тосковала она по людскому теплу, по песням у костра.

Решила она уйти к людям. А Хозяин ей и говорит:

«Помни, дочка: сила твоя — от тишины. Шум людской её иссушит, как солнце росу. Иди, если душа зовёт, но сердце лесное с собой забери».

Оделась Лесовинка в платье из берёзовой коры, сплела венок из папоротника и вышла к деревне. Полюбился ей парень — веселый да румяный. И он к ней потянулся. Но стала замечать Лесовинка: чем громче смех у него, чем чаще пляски, тем слабее её дар. Травы перестали ей подчиняться, звери — узнавать.

И вот однажды парень тот тяжко захворал. Знахари лишь руками разводили. А Лесовинка знала — только цветок папоротника, что раз в году на Купалу цветёт, спасёт его. Но сил уже не хватало до чащи дойти.

Вспомнила она тогда слова отца. Ушла на окраину деревни, села под старой елью, ладони на землю положила. И затихла. Не думала ни о чём, только слушала: как ветер в иголках шепчет, как муравьи в корнях суетятся и шуршат, как сок по древесине течёт. И пошла от земли сила в её ладони — тёплая, медленная, как сон реки.

Нашла она тот цветок. Не потому что видела, а потому что он её позвал. Вернулась к любимому, спасла его. А наутро сказала:

«Любовь моя крепка, но долг мой — в лесу. Не могу я здесь остаться, не растеряв себя. Буду приходить, когда тишина позовёт».

С той поры, говорят, в самой гуще леса можно увидеть девичий силуэт, да звонкий смех её услышать. А кто с чистыми помыслами зайдёт — та проведёт его к самым ягодным полянам и грибным местам. Потому что её сила — не в заклинаниях громких, а в умении слушать. И слышать.

Вот и выходит, родная, что самая крепкая магия — в тишине. Не в словах, а в молчании, что мир вокруг наполняет. Кто шуметь горазд, тот лишь пугает суть настоящую. А кто уметь молчать и слушать — тому и лес, и река, и само небо секреты свои откроют. Запомни это.»

Сказка о Лесном Хозяине и Девичьей Доле.

После вчерашнего разговора всё встало на свои места: мама долгие годы выстраивала стену из умолчаний и тревожной любви. А бабушка вчера… разрушила её одной-единственной фразой.

«Ты человек с силой».

В её устах это звучало не как дар или благословение. Скорее, как приговор, который она, в отличие от меня, приняла и прожила с самого детства. Мир духов для неё не был чем-то пугающим. Помощь живым и умершим — такая же обыденность, как дыхание.

Она сияла, наконец-то сбросив груз многолетнего молчания. Рассказывала о сказках-шифрах, о подсказках, вплетённых в былины. В её глазах я была продолжательницей. Наследницей. И я заметила, как тщательно она обходит тему отказа — словно произнести его вслух было равносильно нарушению какого-то древнего закона.

На мои вопросы о кладовой и отражении она ответила просто:

— Многое можно увидеть в зеркалах, если они для работы, а не для красоты.

Её это, казалось, совсем не тревожило. То искажённое отражение было всё равно, что камнем на дороге, мимо которого она проходит каждый день.

Я зажмуриваюсь. В темноте всплывают картины из прошлого. Седьмой класс. Девочка с тугим, натянутым хвостом:

— У тебя волосы как солома! — бросает она, проходя мимо.

Я молчу. Но со всей силой отчаяния, пожелала, чтобы она больше никогда не прошла мимо с таким высокомерным видом.

А на следующий день — эта девчонка рыдает в туалете. В волосах — жвачка. Потом — стрижка под мальчика.

Я даже не злорадствую. Я в растерянности.

Это был первый случай. Потом — ещё.

Девятый класс. Важная контрольная по алгебре. Я не готова. Открываю вариант, и сердце проваливается в пятки — сплошные нерешаемые интегралы. В голове одна мысль: «Хоть бы что-нибудь случилось. Пожар. Наводнение. Только бы не решать это».

И будто в ответ на мою паническую мольбу, из репродуктора раздаётся треск, а затем голос директора: «Срочная эвакуация!»

Оказалось, в соседнем кабинете ни с того ни с сего загорелся старый монитор. Никто не пострадал, контрольную перенесли.

Слишком точные «совпадения» теперь выстраиваются в чёткую, пугающую цепочку.

Дверь приоткрывается, впуская золотистую полоску света. Бабушка входит босиком — её шаги такие тихие, кажется она вообще не касается половиц. Не говоря ни слова, кладёт что-то под мою подушку.

Я замираю, перестав дышать, пока она снова не уходит.

Медленно, боясь спугнуть тишину, я запускаю руку под наволочку. Пальцы натыкаются на гладкую прохладу. Небольшой камень, отполированный временем. Подношу его к бледному утреннему свету у окна. Аметист. С лиловыми переливами и белыми прожилками, словно застывшие молнии. У мамы в шкатулке лежал такой же. Холодок минерала растекается по ладони, унимая вихрь мыслей, но не заглушая один-единственный вопрос: