Красная Грива

Глава 11. Игра в молчании.

«Полынь горька не от злобы, а от силы своей. Она стоит на рубеже меж нашим миром и иным, и не пускает тлен за порог. Но есть гниль, что прилипает к душе, как ржавчина к железу. Зависть чужая — та же порча. Брошенная на ветер, она находит слабое сердце и прорастает в нём ядовитой травой. Такой сорняк не выполоть заговорами — лишь огнём да собственной волей. А иначе корень его так и будет тянуться из чужого огорода, отравляя твою землю».

Из дневника Ярославы

Тот же путь обратно. Поправляю ремень рюкзака и замечаю, что пальцы всё ещё не слушаются, дрожат мелкой дрожью, будто после сильного мороза. Ника шмыгает носом, но уже притихла, слёзы высохли, оставив на щеках лишь блестящие дорожки.

— О чём это она тебе так долго шептала, а? — нарушает она молчание, едва мы оказываемся на Главной улице. — Про Дару что-ли говорила?

— Ага, — киваю я, давая ей возможность расспрашивать дальше.

— И что именно? С чего это она не могла уйти спокойно?

— Из-за Дары. Ты была права, — выдыхаю и пересказываю всё, что услышала от бабушки Вали. И про Сварога, и про то, почему моя бабушка не могла сама разобраться с куклой. Но о том, что Дара сейчас здесь, в моём рюкзаке, и слышит каждое наше слово, — умалчиваю. Язык не поворачивается. Чувство, будто сейчас не время для таких признаний, — сорву что-то хрупкое.

— Значит, если мы её уничтожим в огне, моей семье больше ничего не будет угрожать? — в голосе Ники слышится надежда.

— Не знаю...

— Как это — не знаешь? А что же ещё?

— Не уверена, что она сейчас вообще опасна, — пожимаю плечами, стараясь говорить естественнее, но выходит неубедительно.

— То есть? Если ты её не видишь, это не значит, что её нет! Она может вылезти и навредить кому-нибудь! — Ника заметно нервничает, её слова становятся громче и отрывистее. Она явно боится, что её детская подружка может принести новую беду.

— Просто... я не чувствую от неё ничего плохого, понимаешь?

— Если честно, нет. У меня такое ощущение, будто ты её защищаешь.

— Хватит трепаться про меня, смени тему! — голос Дары врезается в сознание, резкий и нетерпеливый.

После неловкой паузы я задаю самый нелепый, спасительный вопрос:

— Ну так... в чём пойдёшь на Купалу?

И, к моему удивлению, тема заходит. Лицо Ники проясняется.

— А я уже думала! — она оживляется. — Есть у меня юбка длинная, с рюшами и белая блузка. Надену, ещё пару колец, жёлтое колье и... ну, может, браслетов несколько. Не люблю, когда всё в одном цвете, но хочу чтобы мы с тобой смотрелись... ну, в унисон.

— А через костёр прыгать будем? — улыбаюсь я.

— Может быть! Только смотри, юбку подбери повыше, а то бабушкин подарок подпалишь! — она смеётся, и это звучит почти по-старому, хотя глаза ещё красные и припухшие.

Вот и наша улица. Солнце уже золотит верхушки елей. Я вспоминаю, как почти бежала из дома, лишь бы бабушка ничего не заподозрила. Её пронзительный взгляд в спину я чувствовала даже на пороге. Теперь возвращаться — зная, что неизбежный разговор ждёт за дверью.

Прощаемся с Никой не на бегу, как раньше, а обнявшись. Она, наверное, ещё не отошла от кладбищенских событий. А у меня на душе ноет — совесть за ту правду, что приходится прятать. Обнимаю её в ответ чуть крепче, словно в этом объятии можно передать невысказанное «прости».

Ну милые, что слов нет, — раздаётся в голове язвительный голос.

Возле калитки взгляд натыкается на тёмное пятно у самых ног. Сначала думается — ветром намело какую-то дрянь. Но приглядевшись, чувствую, как сердце замирает где-то в горле. Ворона. Мёртвая, и, судя по запаху тлена и взъерошенным, слипшимся перьям, — давно. Кто-то явно подбросил её сюда, пока меня не было.

Внезапно калитка скрипит, и на пороге возникает бабушка. В руках она уже сжимает старую лопату.

— Отойди, Шурочка, не гляди. Очередной подарочек от Матвея завалился, — говорит она без тени удивления, будто обнаружила забытую на улице перчатку.

— Это у них семейная традиция такая, что ли? — вырывается у меня.

— А, рассказали тебе, значит, про отца его, — бабушка ловко, привычным движением подсовывает лопату под птичью тушку. — Паша этот, отец Матвея, по той же дорожке ходил. Завидовал тем, у кого лад в хозяйстве, а сам палец о палец не ударил, чтобы своё поправить. Зависть — она слепая, душа от неё черствеет.

— А ты разве богатая была? Или где-то клад закопала, а нам с мамой не сказала? — её спокойствие заразительно, и я пытаюсь снять напряжение кривой улыбкой.

Бабушка фыркает, направляясь вглубь огорода.

— Какой уж там клад, внучка. Раньше богатство не в деньгах считалось. У кого дом крепкий, огород ухоженный, да скотина здоровая — тот и уважаем. А мне народ всегда помогает — то крышу починить, то дров наколоть. В благодарность за мои травы да помощь.

Я знаю, что бабушке помогают, но всегда думаю — просто так, по-дружески. Осознание, что за этим стоит настоящая, выстраданная благодарность, — новое и немного отрезвляющее. Но одно не сходится.