Красная Грива

Глава 12. Ступенька в пропасть.

Всю ночь, раз за разом, я вырываюсь из сна в холодном поту, пальцы судорожно вцепляются в подушку. Сны наполняются тягучими, как дёготь, видениями: вот пляшущие у костра деревенские, вот Дара с её жуткой, застывшей улыбкой, мелькающая между деревьями и сеющая панику. Вот бабушка, с лицом, окаменевшим от горя, указывает на дверь. Вот Артём и Ника — их глаза полны презрения, а руки толкают меня в костёр. И я горю, растворяюсь в ослепительном жаре, а монотонный гул молитв заглушает мой крик, пока от меня не остаётся лишь горстка пепла.

Утро приходит поздно и неласково. Петухов проспала, и будит меня лишь стук кастрюль с кухни, да аромат пшённой каши. Этот простой, земной запах приносит щемящее облегчение: здесь, наяву, меня ещё любят. Дару не слышу, но ощущаю её присутствие где-то рядом, как лёгкий холодок за спиной. На всякий случай запускаю руку под кровать — да, рюкзак с куклой на месте.

На кухне бабушка встречает меня сияющей улыбкой, словно и не было вчерашних тяжёлых разговоров.

— Аппетит разыгрался? — довольно замечает она, ставя передо мной тарелку с дымящейся кашей.

Я набрасываюсь на еду с волчьим голодом, пытаясь заглушить въевшийся в кожу ночной страх.

— Сегодня Аграфена Купальница, — поясняет бабушка, раскладывая кашу по контейнерам. — Нужно кашей угощать тех, кто сам сварить не может. Отнесу тёте Лене, да и другим, кому тяжело. Пока меня не будет, сбегай на речку, искупайся. Вода сегодня целебная. Позови кого, только поторопись, пока солнце не начало палить.

— Хорошо, бабуль, — соглашаюсь я. Искупаться в такую жару — отличная идея, да и с Никой повеселее.

Лишь убедившись, что бабушка скрылась за поворотом, возвращаюсь в комнату.

— Дара?

— Я здесь, — голос раздаётся прямо у уха, заставляя меня вздрогнуть. Она стоит, прислонившись к косяку, с довольной ухмылкой. — Значит, на речку?

— Ага — пытаюсь отразить её ухмылку, но получается неуверенно.

— Только без лишних глаз. Пойдём вдвоём.

Улыбка сползает с моего лица.

— Ники сейчас дома нет. Её отец уже отправил на реку.

— Откуда знаешь? — не могу скрыть удивления.

— Я стала сильнее, благодаря тебе, — Дара буквально излучает гордость. — Теперь я могу отходить дальше от куклы. Первым делом проверила, кто где находится. Ника уже на берегу. Так что, если хочешь с ней пересечься — пора. Сейчас же.

— Подожди, я даже не умылась!

— Умоешься в реке! — фыркает она, будто это самая разумная вещь на свете.

— Мне нужно хотя бы почистить зубы и причесаться, Дара.

Она с преувеличенной покорностью плюхается на кровать, давая понять, что будет ждать. Качаю головой, невольно усмехаясь её выходкам, и направляюсь в баню.

Только я собралась умыться, как её голос снова заставляет меня вздрогнуть.

— М-м-м, а здесь хорошо...

Значит, теперь у меня не остаётся личного пространства даже в бане.

— Что хорошего? — бормочу я, выливая из ковша чуть тёплую воду в таз.

— А ты не чувствуешь? — Дара медленно обводит взглядом стены и останавливается на печи. — Баня — место, где смывают не только грязь, но и сглаз, и тоску. Твоя бабушка, видно, давно не чистила её как следует. Можно, я побуду тут?

Она лишь делает вид, что спрашивает, потому что уже усаживается на полоке, будто её давно пригласили.

Пока я умываюсь и чищу зубы, в голове назойливо крутится один вопрос: как переодеться, если она не сводит с меня глаз? Мои мысли, кажется, для неё — открытая книга; я чувствую, как её взгляд становится тяжелым и изучающим. Мы застываем, уставившись друг на друга, в звенящей, неловкой тишине.

— Мне что, отвернуться? — наконец нарушает тишину Дара.

— Будь добра, — выдавливаю я, пытаясь скрыть смущение под маской иронии.

Она наклоняет голову, словно столкнулась с какой-то непостижимой человеческой глупостью, но всё же разворачивается к стене. Привычным, быстрым движением стягиваю с себя пижаму, натягиваю свободные джинсовые шорты и тёмно-зелёную майку. Приём, отточенный в школьной раздевалке перед физрой, — чтобы лишний раз не приковывать внимание к родимому пятну. Повязываю на шею любимый чокер и собираю волосы в небрежный пучок, выпуская чёлку.

— Готово, — бросаю через плечо и толкаю дверь, но она мгновенно оказывается передо мной, преграждая путь. Дара стоит так близко, что я различаю каждую прожилку на её коже у глаз, каждую трещинку на каменных губах. Её бездонные, лишённые зрачков глаза с жадным любопытством изучают моё лицо, словно пытаясь прочесть под кожей. В звенящей тишине она кажется не просто странной — она источает опасность. Словно может испепелить на месте за одну лишь мысль о сопротивлении.

— Ты очень похожа на Анну, — наконец выдыхает она и, выдержав паузу, медленно отходит в сторону, освобождая дорогу.

Эти слова повисают в сознании, настойчиво повторяясь с каждым шагом, пока я возвращаюсь в комнату. Что она имела в виду? Это одобрение? Угроза? Или что-то третье, куда более страшное?

Ответа нет. Молча беру рюкзак с куклой и дневником, сую внутрь полотенце и выхожу из дома. В голове, в такт шагу, стучит один и тот же вопрос: это моё желание — быть с ней? Или она сама вкладывает в меня это чувство привычности и покоя?