Красная Грива

Глава 15. Дьявол.

Белое праздничное платье должно быть лёгким, но на мне оно висит свинцовой тяжестью. Ткань скользит по коже, а в груди — сплошной, холодный камень. Я чувствую Дару. Но где-то далеко. Тишина в голове, которую я так жаждала, теперь звенит зловещей пустотой.

Может, взять куклу? Привязать под пышной юбкой, как тайный амулет? Мысль кажется одновременно детской и отчаянной. Бабушка обязательно заметит — не взглядом, так тем особым чутьём, что позволяет ей видеть сквозь стены и ложь. Кажется, она всё знает. Или догадывается. Её молчание — особая форма мудрости: она ждёт, когда я сама созрею для признания.

Провожу ладонью по волосам, снова собирая их в небрежный пучок. Этот жест стал моим щитом, маленьким личным ритyалом. Потом беру в руки деревянную куклу. Она холодная и безжизненная, как обычная игрушка.

— Надеюсь, ты сможешь добраться сама, если что, — шепчу, едва слышно, и засовываю её на самое дно рюкзака, под кроватью. Прячу, как вещественное доказательство.

Мы втроём выходим в огород и движемся к холму, меня вдруг бросает в жар. Я нервно поправляю венок на голове, но прохлада ромашек не помогает. Дело не в страхе. Скорее, в догадке, которая кристаллизовалась после слов Дары и теперь жжёт изнутри, как раскалённая игла. Я видела фотографию дяди Вани когда-то, в старом альбоме. Память на лица у меня отвратительная, но сейчас образ сложился. От этого стало не по себе. Мы обязательно поговорим. Но не сегодня.

Он, как всегда, сидит на покосившейся скамейке и курит. Его взгляд останавливается на мне. Убедившись, что бабушка и Ника не смотрят, я коротко киваю ему. Бабушка же проходит мимо, будто не замечая его. Но я-то знаю — она видит. Она всегда его видит.

Едва мы выходим за калитку на узкую тропу, как нас накрывает волной музыки — разливистые переборы баяна и звонкая трель балалайки плывут в вечернем воздухе, сплетаясь в единый, залихватский напев.

— Ого, тут и живая музыка? — восторженно восклицает Ника, и её лицо озаряется такой радостью, что мой собственный камень в груди на мгновение кажется легче.

— А как же? — бабушка с теплотой в голосе обнимает Нику за плечи. — Разве может быть настоящий праздник без музыки и песен?

— Это же дядь Миша с баяном? — Ника указывает на немолодого мужчину, пальцы которого порхают по клавишам, вытягивая из старого инструмента такую озорную мелодию, что ноги сами просятся в пляс.

— Он самый, — с лёгким, одобрительным смешком подтверждает бабушка.

Я впитываю атмосферу, но сквозь весёлую музыку остро ловлю на себе чужие взгляды. Одни — с нескрываемым любопытством: «А, так это та самая внучка...». Другие — быстрые, украдкой. Третьи — пристальные, тяжёлые, скользят с меня на бабушку и обратно в поисках сходства. Мелькают смутно знакомые лица, но имена к ним не привязаны, и с каждым таким взглядом во мне нарастает горькая чужеродность. Я здесь — как на другом берегу реки, отделённая невидимой, но прочной стеной из намёков и молчаливого оценивания.

— Ой, смотрите, а вот и мои! — вдруг восклицает Ника, разрывая круг моих тяжёлых мыслей.

Все оборачиваются на тропинку. Идут отец Ники и — женщина, которую я вижу впервые. Её мама — ослепительна. От её спокойной, лучезарной красоты, подчёркнутой простым льняным платьем, сложно отвести взгляд. Родители Ники поднимаются на холм, держась за руки, — идеальная городская картинка, вписавшаяся в деревенский пейзаж.

Ника наклоняется ко мне, и её шёпот щекочет ухо:

— Маму зовут Оля.

Молча киваю.

Обмениваемся приветствиями — все улыбаются, воздух звенит от нарастающего волнения. Мы, городские и молодые, не знаем, чего ждать от этого действа. А местные — взрослые и пожилые — движутся с непринуждённой уверенностью рыб в родной воде. Мы гости за их праздничным столом.

Нашу «Остановку», видимо, на время перенесли. Её законное место теперь занимает внушительная поленница для будущего костра. И словно по незримому сигналу, в тот миг, когда первые языки пламени с сухим треском взвиваются к небу, несколько женщин запевают. Их голоса, сильные и слитные, подхватывают мелодию, и пространство вокруг костра преображается, наполняясь древней, завораживающей магией. С первых же нот становится ясно: поют они не впервые. Их голоса, отточенные годами, сплетаются в идеально слаженный хор, от которого по коже бегут мурашки.

Мы с Никой, в своих венках, прижимаемся друг к другу, плечом к плечу, пока бабушка раздаёт свои сплетённые венки знакомым. Те благодарно улыбаются и, надев их, легко вливаются в зарождающийся хоровод, что медленно закручивается у огня.

Я вслушиваюсь в слова песни — незнакомые, но отзывающиеся смутным эхом где-то в глубине души. Вся атмосфера очаровывает. Даже волшебство новогодней ночи меркнет перед тем, что я чувствую сейчас. Сама земля под ногами поёт свою древнюю, вечную песню, и я, наконец, начинаю её слышать. Словно в груди натянули струну, и она внезапно зазвучала в унисон с этим хором.

«Ты, ветер-ветрило,

С горы наносило,

Ты открой, поведай мне —

Кто стоит в огне?

А кто ведал про траву,

Тот с землёю заодно,