Красная Грива

Глава 18. Луна.

XVIII Старший Аркан

Свет луны — обманчив, он отбрасывает длинные тени, в которых скрываются отголоски прошлого. Это путешествие вглубь, к истокам, скрытым под толщей забытых лет.

Дорога подсвечена лишь интуицией, а каждый шаг по этому пути — это встреча с призраками рода, чьи голоса сплетаются в единый зов, ведущий домой, к тому, кем ты была всегда.

Мы стоим друг против друга, между нашими невысокими заборами — полтора метра пустого пространства. И теперь понимаю: раньше я не видела дядю Ваню просто потому что мой рост был слишком мал, чтобы разглядеть его через забор.

— Выглядишь здоровой, — отмечает он, щурясь от солнца.

— И чувствую себя лучше. — Смотрю на него, подбирая слова. Как спросить? Прямо или издалека? — Получается, сегодня ночью, когда я вышла из дома… Вы меня видели? То есть… это был не сон?

Он кивает:

— Видел. И хотел остановить, да, по всей видимости, не смог бы.

В его руках появляется сигарета, как по волшебству. Должно быть, курение — его привычка, оставшаяся с тех времён, когда он был жив. Облокачиваясь на забор, его фигура вписывается в старые вмятины на дереве, следы, оставленные сотнями таких же движений, что стёрли древесину до гладкости.

— Дядь Вань… — Я слегка отступаю от забора, чтобы не ощущать грудью пульсацию, которая передаётся мне через дерево. — Ты мой дедушка?

Он бросает ненастоящую сигарету под ноги и кивает с улыбкой. Сама не понимаю почему, но глаза наполняются слезами, и его образ расплывается в водянистом мареве.

— Но почему ты здесь? Почему не ушёл? — Вытираю слёзы рукой, голос предательски дрожит.

— Так из-за Веры я здесь. Из-за Марины, из-за тебя. Выгоняла меня твоя бабушка, всё ругалась, что я вижу, как она стареет. Да разве если б я ушёл, мне было бы лучше, чем здесь? И как мне повезло, что внучка у меня в свою бабушку уродилась, так теперь и поговорить можем. Не передать мне такого счастья. — Я срываюсь на плач.

— Ну-ну, внучка, радоваться нужно! При жизни я даже твою маму не увидел, уже без меня она родилась. А сейчас могу и тебя увидеть, и маму твою, и с Верой поговорить.

Бабушка всегда говорила о дедушке с теплотой. «Ванечка бы починил» или «Ваня бы сказал…». Теперь понятно, почему она не нашла никого после его смерти — его дух был прямо за забором. И ясно, почему новые жильцы каждый раз уезжали отсюда, так и не успев распаковать вещи. Теперь дом моего дедушки стоит здесь, из последних сил сохраняя его память на заросшем, заброшенном участке.

Я беру себя в руки, пока дедушка терпеливо ждёт. Да и сложно назвать его дедушкой — его не стало, когда ему было чуть больше тридцати, и время для него остановилось. Он умер внезапно, в поле, от сердечного приступа на жаре. Бабушка говорила: «Дело это обычное, Стрибог людей к себе служить забирает». Тогда её слова были для меня непонятны. Вот только, видимо, к Стрибогу дедушка так и не ушёл, а остался существовать здесь духом, наблюдать за своей любимой, за родными дочкой и внучкой.

Поворачиваюсь на настойчивый скрип двери бабушкиного дома и застаю взгляды друзей. Густая листва яблони немного скрывает меня от их любопытных глаз, и я, перегнувшись через шершавые доски забора, шепчу дедушке:

— Ещё поговорим? Позже? — Тёплое чувство под рёбрами растекается, понемногу заполняя пустое пространство, которое оставила после себя Дара.

— Договорились, — так же тихо отзывается дедушка, и его губы растягиваются в улыбке, а пальцы снова складываются вокруг призрачной сигареты — без дыма, без запаха, лишь отголосок привычки.

С колющей болью в ногах я направляюсь к дому, где Ника и Артём застыли у крыльца в почтительном ожидании. Они не двигаются с места, понимая, что это мгновение не для них, даже если им неведомо, с кем я говорила.

— Ну что, остаёшься? — у Ники в голосе звенит надежда, а Артём смотрит пристально, и в его молчаливом взгляде — тот же вопрос.

— Остаюсь.

Ника внезапно бросается ко мне и сжимает так сильно, что хрустят позвонки.

— Слава богам!

***

Несколько дней потребовалось, чтобы раны на ступнях затянулись. Бабушка обрабатывала их густыми, пахнущими летом отварами и прикладывала компрессы из размятых листьев, а сама убегала на помощь тёте Лене и другим жителям деревни до самого вечера. Ника с Артёмом приходили ко мне каждое утро, и мы устраивались в моей комнате, погружаясь в пожелтевшие страницы дневника прабабушки. Запасались чаем, тёплыми булочками, рассаживались прямо на ковре посреди комнаты, и я перечитывала вслух уже изученные строки — о Матери-Земле, о Свароге, о духах, что живут в ветре и в почве под ногами.

Мы делились самыми безумными догадками, странными случившимися вещами, мистическими находками. Наши разговоры тянулись с утра до вечера, прерываясь лишь на обед, и расходились мы только затемно, чтобы я снова могла в тишине углубиться в новые записи, а на следующий день мы могли их обсудить.

Меня беспокоила одна вещь. В дневнике чётко говорилось: ведьма может создать Прислужника, но привязать его к другому человеку — невозможно. Тогда откуда это чувство связи с Дарой, это ощущение пустоты внутри, будто вырвали часть меня? Я рассказала друзьям о браслете, надетом на шею кукле. Ника лишь недоумённо качала головой — она просто общалась с воображаемой подругой, переодевала куклу, надевала ей различные украшения, а потом слегла с температурой, никакой мистической связи не чувствуя.