Красноцвет

Глава 1

Стелется складно старая сказка да правда-быль уж давно стерлась из людской памяти. Никто не разберет, как там было истинно. Поведаю былинку, что произошла много-много зим назад в одном княжестве.

Солнце светило особенно ярко, застя глаза – уже две четвертины на небе не появлялось ни облачка. Сухой ветер поднимал пыль с окрестных дорог и бросал ее в путников, шелестел листвой, забегал в распахнутые двери, слушая последние сплетни, и улетал прочь разносить их. Пахло кошенной травой: местные собирали стога, готовя их на зиму; с пашен доносилось лошадиное фырканье и веселое «нут-ка!» в ответ.

Меж дворами шествовали откормленные гуси и пестрые утки, важно переваливаясь с боку на бок; кудахтали курицы-наседки, зорко присматривая за своими цыплятами; крикливые петухи громко переругивались с разных сторон, а собаки раз от разу поднимали такой вой, что разносился он за несколько верст от селения. Слышались окрики, перемежаемые сквернословием, стук топора да эхом отзывался визг дровянки[1].

Селение от столба до завыбели[2] – рукой подать: тем паче тут и там высились новые, еще духмяные срубы – да корчма. Одна-единственная двухэтажная избушка с чуть покосившимися резными ставнями, на которых красовались крупные, ярко малеванные Грозовики[3], возвышалась над остальными одноэтажными постройками. Над крышей вился лёгкий дымок, а из открытых оконцев доносились запахи свежего хлеба, жареного лука и хмеля.

Селение жило тихой, привычной жизнью: своих в обиду не давая, встречных привечая, дурных прогоняя, праздники и гулянья отмечая с размахом и душой. Так уж повелось.

Пришлый на коне, появившийся у околицы, не изменил устоявшегося быта. Чумазые босые дети, едва завидев неведомца, шумным ульем побежали за ним, улюлюкая вслед. Ездок ростом больше двух четвериков саженей, в плечах широк, светел челом, сидел в седле крепко, но понять по первому взгляду, кто таков, казалось непросто. Светлая подпоясанная рубаха и прямые порты не выделяли его среди местного люда, однако меч, щит и небольшое копьё, а также прямая спина и молодцеватость выдавали в нем служивого. У стремени висел небольшой топорик.

Лошадь под седоком устало перебирала копытами, вяло всхрапывала, отгоняя хвостом надоедливую мошку. Бурая шерсть ее хоть и ухоженная, но местами поседевшая, и чуть ввалившиеся глаза не отличали ее особыми сытостью и опрятностью. Но путник раз от разу мягко поглаживал ее по округлому крупу, шептал что-то ласковое – видно было, что лошадь ему дорога.

Пришлый неторопко спешился у крайнего дома с невысоким редким забором, что-то шепнул лошадке, шикнул на детей – те тут же визгливо разбежались. Он сделал несколько шагов и громко спросил у одинокого старика в низко надвинутом колпаке, лаптях и свите[4] с подкладом не по поре, примостившегося неподалеку на завалинке, будто гревшегося на жарком солнце:

– Что, отче, тихо у вас в селении?

– Гой еси, вояка. Откель же ж быть сиречь[5], – делая широкий жест рукой, ответил тот на старом наречии, на котором уже мало кто говорил. Несколько раз старец, покачивая головой с длинной седой бородой, легко стукнул крючковатой палкой о землю, поднимая пыльный оболок[6]. Любопытная ребятня хоть и попряталась, но зорко следила за неведомцем из своих укрытий. – В Мере не откедова взяться дурному.

Пришлый какое-то мгновение еще постоял, о чем-то раздумывая и оглаживая темные усы и окладистую короткую темную бороду, потом развернулся и последовал к лошади, что оставил неподалеку. Сухой ветерок едва коснулся его темных прядей под подвязом.

Ему в спину раздался все тот же старческий голос:

– Дело пытаешь или от дела лытаешь?

– За делом еду, старче. Путь держу в град Веден, что в Веднолеском княжестве. К князю тамошнему.

– Ладное, молодец. Иному служба мать, иному мачеха.

– Верно баешь, отче, – дойдя до лошадки, ответил путник. Несколько особо смелых мальцов высунулись из своего укрытия и уже были готовы следовать за пришлым дальше.

– Испей нашего квасу в корчме во славу Рода, вояка, наперед – нигде такого не сыщешь, а потом и в дальний путь отправишься, – старик явно к нему потеплел и даже попытался улыбнуться: несколько передних зубов у него отсутствовало, а загорелое морщинистое лицо, напоминавшее запеченную грушу, будто бы немного разгладилось.

– Благодарствую, старче. Беспременно, – легко вскочив в седло, пришлый направился к со всех сторон выделяющейся избе. Дети вновь поспешили следом.

Пройдя по главному и широкому двору под чужими любопытными взглядами несколько саженей, без посторонних окликов, путник завернул в сторону конюшни корчмы. Едва спешившись, – должно быть, детям путь сюда был заказан, и они с громким веселым гиканьем бесследно рассеялись у порога, – оказавшись внутри, он спиной ощутил чье-то присутствие. Не зная, чего ждать средь бела дня в таком казавшимся приветливым селении, путник резко развернулся, опустив руку к ножнам, и отрывисто громко свистнул, вызывая показаться.

Из дальнего денника появился вихрастый невысокий мальчишка со смыком[7], висящим на груди, и мешком за спиной. Глаза мальца горели на темном от солнца лице, темные волосы были всклочены и торчали в разные стороны, неровная щетина на щеках смотрелась неаккуратно, на лбу выделялись несколько свежих ссадин, в руках тот теребил шапку, переминаясь с ноги на ногу. Его неопределенного темного цвета азям[8] и лапти с онучами явно знали лучшие лета.