Красное Черное Белое

Черное

Часть вторая

Черное

Голод

2229 год. Мне двенадцать, младшему брату девять, а сестренке всего пять. Отца не было уже несколько недель. Мы держались как могли. Мама устало улыбалась, деля между нами остатки еды.

Бабуля, наша любимая нежная бабуля внезапно исчезла. Я прекрасно помню последний вечер с ней. Она пришла к нам в комнату, гладила по голове и пела колыбельную. Сестренка тоненьким голоском подмурлыкивала в ответ.

Продукты заканчивались, а отец все не возвращался. Мы сидели в нашем заколоченном бункере и считали дни. На улицу нельзя: мама говорит, что люди сейчас опаснее голода.

Только когда однажды мама подала завтрак без левой руки, я поняла, куда делась бабуля. Они слишком нас любят, чтобы позволить умереть с голоду. Я закрылась в комнате и долго плакала.

Наша мама была хирургом до всего этого, так что дома всегда водились разного рода ампулы, бинты и прочая медицинская мелочь.

Вскоре маме пришлось воспользоваться инвалидной коляской покойного дедушки, ведь обе ноги она пожертвовала нам. Я не могла без слез смотреть на тарелку, но и отказываться после такого нельзя.

Мама укутывалась пледом, чтобы не пугать младшеньких. Однако это не помогло уберечь малышку Софи. Она гасла на глазах. Впалые щеки, кости выпирали неестественно сильно. Мама сделала ей укол и долго качала одной рукой, напевая колыбельную. Ее взгляд смотрел куда-то далеко, а по щекам катились слезы. Она пела бабушкину прощальную колыбельную.

Я увела Николя в другую комнату, завлекая игрой. На следующий день мы снова ели мясо.

Много месяцев мы не видели папу, но верили, что он вернется с помощью. В тот день наконец-то мы услышали голоса. Мужские низкие тембры.

— Папа? — прошептал Николя.

Мы радостно смотрели на маму, но она жестом приказала молчать.

Мародеры. Наш дом хорошо заколочен, так что они решили вернуться завтра с подмогой.

Я поняла, что это конец, когда вечером мама уложила нас в свою кровать. Она пела. Пела лебединую песню нашей семьи.

Два шприца и нож. Видимо, лекарств больше нет. Слезы душили как удав, но я держалась ради брата и мамы. Смотрела на них, пытаясь запомнить каждую деталь, прочувствовать все последние лучики тепла, излучаемые их телами. Я прижалась к маминой груди, глубоко и жадно вдохнула ее запах. В последний раз.

Она поцеловала меня в лоб и грустно улыбнулась. Провела рукой по моей голове и прошептала:

— Прости.

Поставив укол брату, она укрыла его одеялом. Я протянула руку: «Люблю тебя, мама».

Внизу раздался шум взламываемой двери. Они вернулись раньше, чем обещали.

Мама торопилась, ее пальцы дрожали: «Я тоже тебя люблю, Лили». Укол обжигающей струей побежал по вене. Всхлипывая, я укрылась и обняла брата.

— Закрывай глазки, маленькая моя, — мама снова начала петь, заглушая звуки внизу.

Мое сознание тонуло в пучине, проваливалось, и я не сопротивлялась. Короткий глухой звук, тяжелый выдох, и пение стихло.

— Бетти! Бетти, дети, где вы? Я вернулся! — звук знакомого голоса звучал как мираж.

— Папа? — из последних сил открыла глаза и увидела его, бегущего к кровати, и маму, истекающую кровью на старом дедушкином инвалидном кресле.

Больничная койка, белые халаты. Медсестры думают, что я сплю, и бесцеремонно обсуждают случившееся.

— Бедная девочка! Вся семья умерла. Семейный суицид, представляешь? Ввели детям раствор. Этой повезло, что он был сильно разбавлен, а вот брату хватило.

— А что с родителями?

— Мать и отец закололи себя ножом. Жуткое зрелище. У матери были отрублены почти все конечности. Эксперты нашли комнату, где они расчленяли мертвых.

— И ели?

— Думаю, да…

— Как же голод ломает сознание…

— Замолчите! — я билась в истерике и размахивала руками. — Не смейте говорить о них! Вы ничего не знаете…

— Успокоительное, быстро!

Я вырывалась и расцарапывала им лица:

— Вам, богатеньким, не понять, что такое голод! Вы бы поняли маму, вы бы еще не то делали! Не смейте ее осуждать, твари!

Рыдания грозным комом соединились с криком, отпугивая от меня сплетниц, словно от бешеной псины. Из последних сил вскочила на ноги, отмахиваясь металическим держателем для капельницы.

— Эй, тише, тише, ты в безопасности, все хорошо, — уверяли лицемерки, поднимая руки, но все уже никогда не будет хорошо.

— Вы не узнаете, кого станете есть, пока не окажетесь там, среди смерти и голода… — сжимая зубы, чтобы окончательно не разреветься, презрительно продолжала я.

— Мы верим, ты не так нас поняла, девочка…