Красные яблоки

ГЛАВА 1

Завтрак не удался.
Ассистент раз за разом выбирал что-то чрезмерно меланхоличное даже для лоу-фай. Раф порадовал только запахом, но не вкусом. Сливки могли бы быть и лучше, даром что из лавки органических продуктов, которую я недавно нашла неподалёку от дома. Бутылка лавандового сиропа вообще оказалась пустой. В качестве альтернативы я попробовала рассматривать клубы облаков, медленно плывших над просыпавшимся городом. Зайчики, котики или другие милые зверушки подсластили бы кофе, но визуальный заменитель не сработал. Как ни напрягала я свою фантазию, видела лишь скалящихся и кричащих монстров нежно-лавандового цвета.
Я отвернулась от окна и поставила пустую чашку на столешницу позади себя. Взгляд упал на ближайший стул, задвинутый под обеденный стол. Это был любимый стул Ба. Его, как и большую часть мебели в квартире, включая ту, что сейчас скрывали чехлы, купила она. Я сглотнула комок, подступивший к горлу, зажмурилась и потёрла веки – обычный приступ ностальгии и слезливости перед четырнадцатым августа. В этот день двенадцать лет назад умерла Ба.
В моей памяти она навсегда осталась в джинсах, белой рубашке и красных кедах. В детстве я так часто видела эту тройку, что думала, будто других вещей у Ба не было. Постоянных спутников её образа я тоже прекрасно помнила: духи с яркой нотой нероли, коралловую губную помаду и лак ей в тон. На левом запястье Ба не снимая носила браслет. Подвески из металлов, дерева и кости так плотно прилегали друг к другу, что о материале шнура – это была кожа – я узнала, когда сама стала носить этот браслет как память о Ба.
Когда Ба закатывала рукава рубашки, мой взгляд всегда останавливался на рисунке, пересекавшем поперёк её правое предплечье под локтевым сгибом. Я никогда не спрашивала, что для Ба значили фазы луны, соединённые тонкой линией.
Обсуждение рисунка было табу из-за матери. Она не утруждала себя моим воспитанием, но и срывалась крайне редко. Срывы случались, когда я проявляла интерес к чему-то странному, необычному и необъяснимому. Чрезмерная реакция матери всегда ставила меня в тупик, поскольку сама она эзотерикой баловалась, как и Ба.
О рисунке заговорила Ба, когда делала последний расклад на Таро. Короткий, но безупречно элегантный танец рук, и карты легли на стол. Ба откинулась на спинку стула, устроив правую лодыжку на левом колене. В левой руке Ба держала сигарету и постукивала ногтем большого пальца то по кончику указательного, то по кончику среднего. Периодически она делала глоток из стакана, что стоял по правую руку. Стакан, как и сигарета, был неотъемлемым элементом гадания.
В тот день на кухню зашла мать. Табачный дым вчистую проиграл душной смеси синтетического персика и чего-то приторно-сладкого. От груди до линии на полторы ладони выше колен фигуру матери обтягивало платье персикового цвета, оставлявшее открытыми руки. Персики никогда не предвещали ничего хорошего – это я знала по опыту.
Я приоткрыла глаза. Сквозь ресницы мне пригрезились нечёткие силуэты двух таких разных, но по-разному важных для меня женщин.
– Мама, у малышки могут быть проблемы с алкоголем.
Я вздрогнула, будто наяву услышала голос матери, которую не видела без малого двенадцать лет.
– Из-за этого? – Ба подняла стакан, в котором оставалось виски на два пальца.
– А из-за чего ещё?! – мать всплеснула руками, едва удержав равновесие на своих безумных каблуках.
Ба демонстративно сделала глоток и предложила свою версию:
– Из-за того, что после разрыва с очередным любовником ты хлещешь коньяк из кофейных чашек?
Кукольное благодаря искусно наложенной косметике личико матери превратилось в злобную маску, выдававшую возраст.
– Мама! – рявкнула она.
– Не волнуйся, дорогая, – невозмутимо сказала Ба, – я обсудила с Верой вопросы, связанные с репродуктивной системой и контрацепцией. Твоя судьба ей не грозит.
Мать воинственно наклонила голову, но Ба была увлечена раскладом, а не её реакцией.
– Ты думаешь, она не умеет считать? – спросила Ба. – Сколько чашек ты выпиваешь? К тому же кофейник всегда холодный. Не забывай, наша Верочка унаследовала от своего папаши не только нос, но и мозги.
Мать, чеканя шаг, подошла к столу, намереваясь сунуть в карты свой нос, фамильный, тонкий с горбинкой.
– Что ты возишься! – она потянулась к картам.
Ба коротко посмотрела на неё, заставив прижать к груди руку и баюкать её, как ушибленную.
– Милая, занималась бы ты своими… маслами, – Ба небрежно махнула рукой с бокалом. – Нравится? – неожиданно спросила она и повернула голову к окну.
В тот майский день я читала, сидя на подоконнике, и на время скандала забилась в угол, желая стать невидимкой, но отвести взгляд от тонких чёрных линий на руке Ба было выше моих сил. Тогда я кивнула, и Ба задала следующий вопрос:
– Хочешь себе такой же рисунок?
Я помню, как бросила быстрый взгляд на раскрасневшуюся мать и замотала головой. Хриплый смех Ба заполнил кухню.
– Мама, ты никуда не опаздываешь? – злым голосом спросила мать.
Ба вздохнула.
– И куда, по твоему мнению, мне нужно сходить?
Мать сделала глубокий вдох – ещё чуть-чуть и послышался бы треск расходившихся швов платья. Она проорала:
– В парикмахерскую!
Ба задумчиво похлопала по пучку, в который собрала волосы. Тёмно-русые они наполовину поседели к шестидесяти. Ба сделала глубокую затяжку, медленно выдохнула дым и затушила сигарету в хрустальной пепельнице.
– А знаешь, ты, пожалуй, права, – согласилась она и подмигнула мне.
Через два дня Ба снова пришла в гости. Её волосы были былыми. Когда мать это увидела, на её щеках сквозь слои макияжа проступили красные пятна. Она схватилась за сердце. Я испугалась, что мать хватит удар, но удар хватил Ба. Случилось это два с половиной месяца спустя, а за три недели до этого дня Ба призналась мне, что у неё обнаружили аневризму.
Я моргнула и перевела взгляд с широкого подоконника, заваленного книгами, на столешницу. Кофейная чашка была из тех, что мать использовала для коньяка. Последняя из сервиза. Я положила подбородок на левое плечо и поставила средний и указательный пальцы на столешницу – получились ножки. Я зашагала к чашке. Цель была достигнута за несколько шагов. Ещё шаг – чашка сдвинулась к краю. Следующий шаг – край столешницы оказался под центром донышка, а ручка повисла над пустотой.
К звуку бьющегося фарфора присоединился металлический звон. Я посмотрела на браслет. В наборе неизменных со времён прежней хозяйки подвесок был ключик.
Я перешагнула через осколки.
Раньше на старом комодике с высокими гнутыми ножками и единственным ящиком стояла ваза для букетов от поклонников матери. Я давно заменила её на корзину с искусственными глянцево-красными яблоками. Яблоки я не ела из-за аллергии, но их вид и запах мне нравились. Сняв браслет, я открыла замок и вытащила из ящика колоду Ба.
Браслет я надела машинально. Услышала знакомый звук, когда начала тасовать карты. В движениях моих рук не было ни элегантности, ни даже лёгкости. Внезапно зачесалась правая рука, прямо под локтевым сгибом, но всё обошлось – колода не рассыпалась по полу, а Паж Кубков упал на лакированную столешницу.
Зазвонил телефон, но я посмотрела не на него, а на разбитую чашку. Осколки образовали причудливый узор на паркете. Сервиз купила мать, когда увлеклась гаданием на кофейной гуще. Ба гадала на Таро. Я ничем таким не занималась даже из чувства протеста – скандалы отбили всякое желание, но на память никогда не жаловалась.
Клиенты Ба хотели быть обманутыми, но я старалась не врать себе, поэтому отбросила витиеватость значений. Паж Кубков предвещал знакомство, в моём случае – нового клиента в клубе.
Я со вздохом выпустила колоду из рук.
До стола, где лежал телефон, оставалась пара шагов, когда звонок оборвался. Однако кто-то настойчивый сразу же сделал повторный набор. На экране высветилось имя Марты Вельской. Я вздохнула. Не было и девяти, а жизнь уже опережала меня на два очка. Пообещав себе впредь не давать клиентам личный номер, я ответила на вызов.
***
Я посмотрел на наручные часы. Меня уже подташнивало от запаха антисептика и не только. Семь лет назад во время ремонта в моей квартире Марта сказала, что белый цвет визуально расширяет пространство. Я спорить не стал, а после не пришлось проверять это на практике – интерьер получился в тёмных тонах. Ещё десять минут назад я был равнодушен и к белому цвету, и к мнению подруги, потому что десять… нет, уже одиннадцать минут назад белые стены, плитка и потолок кабинета как будто бы находились на полметра дальше, ниже и выше, соответственно. К тошноте прибавилось лёгкое головокружение.
Я с удовольствием ослабил бы галстук, если бы носил его. Горловина футболки сдавила шею не хуже официальной удавки, но с этим ничего нельзя было сделать. Я снова посмотрел на часы. Прошло одиннадцать минут и тридцать секунд. В прайс-листе центра значилась цена за консультацию продолжительностью в четверть часа, и доктор намеревался отработать время до последней секунды. Он напоминал мне херувима, который после превышения возрастного ценза перешёл с амброзии на пирожные, сменил белые крылья на белый халат, а вместо золотого лука обзавёлся круглыми очочками в золотистой оправе и так дожил до пенсионного возраста. Я разбирался в херувимах, потому что Марта была галеристкой, а я – настоящим другом.
Доктор… Я бросил взгляд на гравировку таблички – двадцатисантиметровый хромированный брусок вдоль края белого стола – и мысленно поправил себя: Николай Вениаминович. Так вот, Николай Вениаминович обладал внушительными регалиями. О них молоденькая администраторша с гордостью любящей внучки рассказывала на протяжении пяти минут. Для специалиста такого уровня Николай Вениаминович слишком долго изучал результаты стандартного обследования. Напрашивалось объяснение: доктор вёл приём по заветам старой школы. Конечно, существовало и другое, но в него я не верил, поэтому спросил с усмешкой:
– У меня всё настолько плохо?
После тринадцати минут тишины, стерильной, как этот кабинет, собственный голос показался неуместно громким. Вздрогни Николай Вениаминович, я бы не удивился, но доктор лишь глубоко вздохнул. Он нехотя оторвался от полупрозрачного, белёсого с моей стороны голоэкрана и вальяжно откинулся на спинку белого – а как иначе! – кресла. Кресло выразительно скрипнуло несмотря на все признаки эргономичности и прочности: причудливо изогнутый силуэт и стальные трубы каркаса.
Николай Вениаминович снял очки. Взгляд чёрных глаз заставил напрячься. Шутка могла оказаться и не шуткой вовсе, а это уже было бы совершенно не смешно. Вспомнилась неутешительная вещь: сарказм всё ещё являлся формой юмора, и судьба предпочитала именно эту форму, когда дело касалось меня.
– Марк Михайлович, в анкете вы не указали место работы, – произнёс Николай Вениаминович с той же степенностью, с которой двигался.
Упоминание анкеты озадачило, но я с деланным равнодушием пожал плечами:
– Разве это поле обязательно для заполнения?
Николай Вениаминович снова вздохнул.
– Необязательно, – сказал он и после паузы добавил: – Совершенно необязательно. Однако обычно его не игнорируют. Пишут хоть что-то.
А то я этого не знал! Знал я и другое: стоило указать место работы, результаты обследования сразу же направили бы в клинику Охранки. Если бы я хотел, чтобы на работе узнали о моей проблеме, я не пошёл бы в этот центр.
Я поймал немигающий взгляд доктора. Видимо, почтенный Николай Вениаминович сделал схожие выводы.
– Так что с результатами обследования? – напомнил я.
Доктор вздохнул в третий раз, переплёл пальцы и сказал:
– Я полагаю, вы не симулируете…
Фраза не прозвучала как вопрос, но я успел кивнуть прежде, чем Николай Вениаминович продолжил:
– …и боли вас действительно беспокоят. – Надев очки, доктор снова посмотрел в голоэкран и покачал головой. – Не люблю разбрасываться фразами вроде «у вас сердце, как у восемнадцатилетнего». Всё у вас вполне соответствует тридцати двум годам. С учётом образа жизни и, полагаю, работы. – Николай Вениаминович посмотрел на меня поверх очков. – Однако, ваши жалобы не по моей части.
Итак, в решении своей проблемы я не продвинулся ни на шаг.
***
Марта представляла собой живое воплощение множества положительных стереотипов о женщинах. В частности, об их непревзойдённой интуиции. Она позвонила ровно в тот момент, когда за моей спиной закрылась дверь в кабинет кардиолога. Я не успел отойти от эффекта белой комнаты и едва вдохнул воздух, благоухавший синтетически-цветочным освежителем, но вызов принял – это же была Марта.
– Какой результат? – спросила она.
– Два – ноль в мою пользу. Кардиолог тоже мимо, – бодро ответил я.
– Всё шутишь, Марк! – проворчала Марта, но тут же переключилась на другую тему: – Не планируй ничего на завтра.
– А если уже? – усмехнулся я.
– Отменишь, – заявила подруга безапелляционным тоном, который подхватила от Кирилла.
Я хотел было её пожурить: муж-адвокат сказывается на характере даже если ты… Марта, – но услышал:
– У меня есть отличная идея!
Обычно после этих слов в жизни людей происходили катастрофические события. Я не был исключением из этого правила. Если раньше остановиться вовремя мешала собственная дурость, то сейчас… Это же была Марта! Я никогда не мог ей отказать, поэтому вместо «Вот дерьмо!» сказал обречённо:
– Слушаю.
Как бы глубоко Марта ни погружалась в свои эмоции, обычно она не игнорировала реакции окружающих, но не в этот раз. Я решил, что это такой способ защиты: уйти с головой в помощь другу, чтобы не браться за решение собственных проблем.
Суббота обещала стать нескучной.