Красный бархат

Глава 1

— Прошу прощения… Простите, пожалуйста… — слова срывались с моих губ, пока я судорожно хватала салфетки.

Пальцы дрожали, словно чужие, не слушались. Темное пятно расползалось по дорогому пиджаку, а липкая лужа кофе на столе отражала тусклый свет лампы, будто сама насмехалась над моей неуклюжестью. Посетитель сидел неподвижно, словно из камня, лишь его глаза холодно скользили по моим движениям.

В голове пульсировала лишь одна мысль: «Что со мной не так? Почему который день подряд все валится из рук?»

— Алина. Живо в мой кабинет, — холодный, резкий голос шефа раздался прямо за спиной.

Я замерла. Воздух в кофейне внезапно стал тяжелым, почти осязаемым, словно густой туман. Медленно обернувшись, я почувствовала, как неприятный комок подкатывает к горлу. Шеф стоял позади, его взгляд был ледяным, требовательным. Прикусив губу до боли, я поняла: этот разговор не сулил ничего хорошего.

чувствую.

Я направлялась к двери кабинета, чувствуя, как предательски подкашиваются ноги. За спиной шум кофейни постепенно стихал, будто сама атмосфера зала затаила дыхание.

— Прошу прощения, глубочайше извиняюсь. — голос шефа звучал ровно, но холодно. — Разумеется, весь ваш сегодняшний ужин будет за счет заведения.

Каждое его слово я слышала отчетливо, словно они были адресованы не посетителю, а мне — как напоминание о моей вине.

Внутри кабинета было тихо, но эта тишина казалась зловещей, словно затишье перед бурей.

Шеф закрыл дверь за моей спиной, и звук щелкнувшего замка прозвучал как приговор. Его фигура в строгом костюме казалась еще более внушительной в полумраке кабинета. Я знала: как только он заговорит, вежливый тон исчезнет, уступив место ледяной строгости.

— Алина. Скажи, пожалуйста, что с тобой происходит? Третий день подряд ты сама не своя — хмуро спросил шеф, а я нервно сжимала пальцы за спиной, пытаясь унять предательскую дрожь.

— Простите, просто... — начала я, надеясь вымолить хоть минуту понимания.

— Что просто? Алина, твои извинения слишком дорого обходятся нашему заведению, — жестко перебил он. — Так больше не может продолжаться.

Шеф поднялся со своего кресла, возвышаясь над столом, словно скала, и с силой уперся руками в полированную поверхность. Его взгляд был лишен даже тени жалости.

— Я вынужден тебя уволить.

У меня подкосились ноги, и я едва удержалась на месте. Мир на мгновение качнулся, а в ушах зазвенело от осознания того, что почва уходит из-под ног.

— Пожалуйста... Не увольняйте. Я исправлюсь, клянусь, — мой голос сорвался на шепот, в котором звучало чистое отчаяние.

— Это не обсуждается. На выход, Алина, — отрезал он, даже не глядя на меня, и сухо указал на дверь.

Начальник был прав — я понимала это с пугающей отчетливостью. Три дня подряд мои мысли блуждали где-то далеко, словно я смотрела кино про чужую жизнь, пока мои руки безвольно роняли подносы и проливали кофе. Но от осознания своей вины легче не становилось.

Я шла к выходу, стараясь не смотреть на коллег. Наверняка они уже знали. Спиной я чувствовала тяжелые взгляды, пропитанные жалостью, смешанной с облегчением, что «вылетели» не они.

Выйдя на улицу, я остановилась. В голове, словно назойливый метроном, тикали мысли: «Как я теперь? Сколько у меня осталось? Квартира, счета...».

Перспектива оказаться на улице из-за собственной рассеянности казалась чем-то из дешевой драмы, но от этого она не становилась менее реальной.

Отчаяние сменялось тихой, колючей злостью на саму себя, а потом — на весь этот мир, где один неловкий жест может лишить тебя всего.

Зимний вечер кусался за щеки, а в лицо летел колкий снег, подсвеченный холодным неоном витрин. Я шла, глубже натягивая синюю вязаную шапку, стараясь спрятать распухший от недавних слез нос. В такую погоду мир казался особенно безразличным к моим проблемам.

Проходя мимо кондитерской, я невольно притормозила. Свет в окнах казался невероятно теплым, почти сказочным на фоне наступившей темноты. И тут меня будто ошпарило: дата. Ровно год. Сегодня был наш день с ним, а я... я даже забыла об этом из-за своего кошмарного дня.

Я толкнула тяжелую дверь, и в нос ударил густой, дурманящий запах ванили и жженого сахара. Внутри было тихо. Я принялась рассматривать полки: тяжелые торты с кремовыми розами, шоколадные шедевры, изящные пирожные — все это казалось таким далеким от моей сегодняшней реальности.

Руки дрожали, когда я достала кошелек. Внутри лежали помятые купюры и пара монет — все что осталось до следующей зарплаты, которой теперь не будет. Я пересчитала их дважды, надеясь, что ошиблась, но цифры остались прежними. Моих денег хватало лишь на самый скромный, маленький тортик в картонной коробке.

Я тяжело вздохнула, глядя на свое отражение в витрине: уставшая девушка с красными от холода глазами и в дешевой шапке. В такой день, в такую дату — это все, что я могла себе позволить.

«Хоть что-то», — подумала я, пытаясь убедить себя, что это лучше, чем прийти домой с пустыми руками. Но на душе было так же промозгло и темно, как на улице.

Расплатившись, я вышла на улицу. Морозный воздух моментально обжег лицо, а хлопья снега закружились в свете тусклых фонарей. Я крепко прижала к себе картонную коробку с тортом — мою маленькую попытку спасти этот безнадежный день — и быстрым шагом направилась к переходу.

Не глядя на светофор, я ступила на проезжую часть. И вдруг замерла. Я похлопала по карманам своей серой дубленки, потом ещё раз, тщательнее. Пусто. Кошелек. Я оставила его на прилавке.

Паника, еще не успевшая утихнуть после увольнения, вспыхнула с новой силой. Я резко развернулась, на ходу запуская руки во внутренние карманы, забыв об осторожности. В голове билась одна мысль: «Только бы не забрали, только бы он был там...»

Я не видела ни дороги, ни машин. Перед глазами был только прилавок с забытым кошельком.

В следующую секунду тишину вечернего города разорвал визг тормозов — резкий, металлический, от которого заложило уши. Свет фар ослепил меня, ударив прямо в глаза, превратив все вокруг в белое, жгучее ничто. Сердце пропустило удар и, казалось, остановилось навсегда.