Красный цвет любви

Глава 1

В Соборе святой Марии Магдалины очень строгий викарий.

Всегда хмурый и угрюмый, он одним своим видом заставлял людей трястись от ужаса. На его проповедях верующие боялись даже шумно вздохнуть; ему исповедовались самые пропащие люди, чтобы получить дозу крайне болезненной шоковой терапии; ему боялись отказать даже органы власти. Один его взгляд прожигал насквозь, а остаться с ним наедине в кабинете было пыткой похуже испанского сапога.

Однако викария любили. Не за скверный характер и не за жуткую ауру смертоубийства, но за его особые умения. Кем был на самом деле викарий — оставалось загадкой. Точно известно, что собором он руководит больше сотни лет и за это время у него почти не появились морщины и седина. Он мог на вытянутой руке держать внедорожник и двигался быстрее пули. Это не прибавляло ему очков народной любви, наоборот, заставляло людей сильнее трястись от страха.

Говоря проще, и викарий, и собор внушали прихожанам раболепный ужас, а воскресная служба обычно превращалась в психологическое насилие. И всё же, именно здесь люди искали и находили убежище от всякого рода катастроф.

Иногда от землетрясений. Иногда от преследования или погони. Иногда от местных хулиганов или безответственных родителей.

Но чаще — от нашествия нежити.

Для современного Токио это стало распространённой проблемой.

Живые мертвецы — серые, полуматериальные и голодные — часто выползали из дыр в пространстве и набрасывались на живых людей. Их наводнение ни разу не обходилось без многочисленных жертв.

Полиция не могла помочь гражданским, не получив дозволения властей и не заполнив Фудзияму отчётов.

Маги, живущие в Токио, были слишком слабы, либо слишком заняты, чтобы противостоять мертвецам.

Викарий собора Марии Магдалины был достаточно злым и агрессивным, чтобы даже нежить – да что там, нежить, ни одна катастрофа – не могла с ним справиться. Каждый раз, видя его с мечом в руке, перепуганная толпа облегчённо выдыхала. За викария они не волновались — такое ужасное чудовище не сможет одолеть ни одна потусторонняя тварь.

Однажды, когда прозвучал пронзительный сигнал тревоги, викарий как раз читал проповедь. Он со вздохом закрыл священное писание на кафедре, поправил съехавшие очки. Прихожане задержали дыхание, глядя на него.

— На сегодня всё, дети мои. Оставайтесь в соборе. Эти стены защитят вас от немёртвых.

Он протянул руку в сторону, и толпа ахнула, когда в ладонь викария влетел меч. Привычным жестом мужчина сжал рукоять, извлёк оружие из ножен и исчез — до того быстро он двигался.

У нежити не было строгого графика, когда наступать, где появляться и в каком количестве приходить. У них не было ни организации, ни руководства, ни дисциплины — просто слепая ярость толпы и дикий, сводящий с ума голод. Такие противники не могли навредить обученным военным. А викарий был более чем обучен.

Мертвец нависал над человеком, разверз гигантскую, полную острых зубов пасть и вывалил двухметровый язык. Его жертва застыла, рухнув на асфальт, боясь даже вдохнуть.

Меч просвистел в воздухе и пробил мертвеца насквозь. Описав в воздухе широкую дугу, оружие вернулось в руку викария.

Перепуганный человек в ужасе обернулся, издал нечто между стоном, смешком и благодарностью. Викарий поправил очки, жестом указал в сторону собора и обматерил несчастного взглядом.

У него не было времени на любезности.

Два мертвеца... десять... семнадцать... тридцать четыре. Примерно из этого состоял каждый день злобного викария. Он срывался с работы, останавливал нашествие, спасал жизни и возвращался в собор. А затем благодарные люди приносили ему щедрые пожертвования – еду, подарки, драгоценности — так они хотели то ли выразить благодарность, то ли «прикормить» сурового священника. Викария мало интересовало, кто его благодарил, а кто нет. Он шёл в бой, потому что мог быть полезен.

И потому что порой он нуждался в массовом кровопролитии.

Так длилось день за днём. Тяжёлый труд и рискованная обязанность свалились на его плечи неподъёмной ношей. Викарий много работал, чтобы не сойти с ума, и сходил с ума, потому что много работал. Годами, десятилетиями он метался от одной обязанности к другой, словно белка в колесе.

До этого дня.

— Слышали, святой отец, по Токио теперь ходят красные якудза?

С ним разговаривала одна из тех прихожанок, которую мало чем можно было запугать. Во-первых, она обладала опасной магией, за которую её прозвали Паучихой. Во-вторых, она тоже сражалась с нежитью, но была либо слишком беспечна, либо не рассчитала своих сил — за это и лишилась глаза. К тому же, в свои 25 лет Паучиха была уже седой, так что было понятно с первого взгляда: что бы она ни пережила, это было пострашнее угрюмого священника.

Викарий был строг с ней и холоден, но Паучиху это не отталкивало, и потому она не оставляла попыток заручиться его дружбой.

Викарий не интересовался внешним миром, но внешний мир регулярно вторгался в его жизнь.

— И что с того? — произнёс он, закурив сигарету. Курение было одним из немногих грехов, которые священник мог себе позволить. — Красные недомерки – это проблемы полиции.

— А в том и дело, викарий, что это не малолетняя шпана, которая срывает уроки в школах и бесит взрослых. У этих красных — клéйма, татуировки по всему телу, а глаза горят от магии. Это уже посерьёзнее, святой отец.

Он затянулся, не ответив.

— Говорят, это люди самой красной королевы. Злобной мафиозной суки.

— Выбирай выражения. Ты забыла, с кем говоришь?

— Такое прозвище ей дали в народе, святой отец, — она пожала плечами. — Её магия куда опаснее моей. А я сильнее любого из ваших прихожан.

Это правда. Во всей Японии не осталось обычных людей — эту страну наводнили маги с силой разной степени паршивости. Большинство — слабые и едва способные колебать воздух, но изредка попадались такие же могущественные, как Паучиха. Наука присваивает им ранг «A», но в народе таких называют консортами.