Красота без смысла

V. Букварь издателя

А

Заметка Антуа Вирана была на редкость недалекой. До нее даже представить не мог, что можно с умным видом писать такую ерунду. Я покачал головой: человек совершенно не разбирается в экономике и пишет полную чушь в столичном журнале. Куда только редактор смотрит? Такой журналист мне точно не нужен.

Но, продолжая листать различные издания в поисках заместителя, каждый раз невольно возвращался мыслями к заметке Вирана: как же всем этим статьям далеко по стилю и видимой логике до этого ограниченного литератора! Это сравнение возникало в уме столь часто, что я невольно задумался. Нашел заметку Вирана и перечитал ее. Далее попытался представить, что я ничего не смыслю в экономике, и прочел ее глазами обывателя – и только тогда понял, чем она меня зацепила: невероятной видимой логичностью. Не знай я экономики, решил бы, что это доказательство стопроцентно верного факта. По пунктам, лаконично и красиво Виран «доказывал» абсолютно ложное суждение. Это был образец манипуляции фактами. Проделано настолько искусно, что впору восхититься. Такой человек мне точно не нужен.

Я продолжал читать журналы и газеты, но из мыслей не шел Виран. Бесспорный мастер слова. Но при этом бессовестный манипулятор. И все же: может, я поспешил с выводами? Стоит ли судить о журналисте по одной его работе? Открыв журнал, в котором публиковался Виран, я прочел еще одну его статью. Взял другой номер журнала. Еще один. Судя по всему, журналист любил неожиданные повороты, но при этом был, как ни странно, искренен в своих рассуждениях.

Я задумался. Почему бы и нет? Я же доверю ему не написание научных статей, а лишь их редактуру. К тому же он заведует отделом, а значит умеет вести себя с людьми и находить общий язык со специалистами.

В итоге встреча с ним состоялась. Пятикратная зарплата, расширенные полномочия, интересные перспективы… В общем, Виран согласился.

Уже вместе с ним мы составили состав будущей редакции. В качестве второго литератора он предложил Марселя Корбюзье.

– Слишком напыщенный у него слог, – поделился своими сомнениями я.

– И все же он один из лучших. Кроме того, он поладит и с вами, и со мной – редкое качество для писателя.

Корректор, ученые в штате редакции и вне штата, отдел сбыта, технический персонал… Но не это было важным, куда более значимым вопросом мне виделась структура журнала, то, о чем мы, собственно, будем писать. У меня был четкий план в этой связи, но я решил согласовать его с опытным Вираном, чтобы не допустить откровенных глупостей.

Б

В первый день обсуждения моего плана Виран практически полностью соглашался со мной. Целью журнала я видел донесение до более-менее образованной аудитории того факта, что наука не так сложна, стоит лишь почитать вот эту книгу да вот эту – и человек освоит основы физики, прочтет еще вот это – и поймет суть нового открытия, не стоит останавливаться в развитии, школа и университет – еще не конец образования, а только начало, нужно не бояться учиться разным наукам, не надо останавливаться на чем-то одном, ограничивая свой кругозор, образование открыто для человека и в пятьдесят, и в шестьдесят лет.

Роль Вирана и Корбюзье состояла в том, чтобы донести до читателей указанную цель максимально простым языком. Рубрики научных новостей и технических новинок, чередующиеся разделы о различных науках с подробным рассмотрением учебников и книг, краткие обзоры интересных тенденций, интервью с учеными, обзор образовательных программ, школ, университетов. Тут возражений со стороны Вирана не было.

Однако на второй день встал вопрос о рубрике, посвященной искусству в целом и художественной литературе в частности. В отношении ее надобности у меня были серьезные сомнения, которыми я поделился с журналистом, но он не спешил со мной соглашаться:

– Это же искусство! Как без него?

– А что такое, по-вашему, искусство?

Немного поразмыслив, он сказал:

– Искусство – это то, что мы называем искусством.

Похоже, он ожидал от меня непонимания, но я лишь кивнул:

– Да. Но попробуйте все же назвать ключевой критерий.

– Искусство – то, что удивляет.

Я снова кивнул:

– Именно. Удивляет. А чем удивляет?

– Новыми идеями, новым ракурсом, сюжетом.

– И снова я с вами согласен. Вот об идеях, стиле, мастерстве описания, интересных тенденциях в авторских сюжетах вполне можно говорить.

– Это слишком теоретически, – поморщился он. – Да, понимаю, научный журнал. Да, можно говорить об этом. Но одно дело – удивлять, а другое – говорить о том, как это устроено. Теория иной раз не столько удивляет, сколько портит впечатление от практики.

Я попытался возразить, но он поднял руки:

– Опять же: я не против этого. Можно посвятить этому рубрику. Но нужна также отдельная рубрика с живым словом из литературы, с живым воплощением искусства.

– Вот живое воплощение меня и пугает. Знаете, был период, когда я за полтора года прочел огромное количество художественной литературы. Поначалу читал внимательно, пропуская лишь скабрезности. Затем все больше и больше приблизился к диагональному чтению. Знаете, почему? Первая причина: авторы зачастую ничего не смыслят в том, о чем пишут. Я более-менее разбираюсь в торговле и экономике, и у меня волосы дыбом встают, когда читаю художественные описания торговых дел. А ведь есть многие моменты, в которых я не разбираюсь, и мне страшно представить, сколько их галиматьи из этих моментов я принимал за чистую монету. Вторая причина: легче всего удивить выходом за рамки морали – рассказать о бессовестном поступке с легкой ноткой сочувствия к преступнику, ввернуть как будто бы по делу нецензурное слово, воплотить на бумаге то, о чем вслух стыдно говорить. И что страшно – дальше только хуже. Один дурной поступок уже не удивляет? Что ж, следующая книга состоит не только из пьянства, но еще и из прелюбодеяния и убийства. Не удивляет и это? Пусть главный герой будет сущим злодеем. И это обыденность? Посмеемся над добром, скажем, что быть праведником скучно. И так далее, и так далее: мне даже думать не хочется, чем это в итоге закончится. Вот что такое это ваше искусство в подавляющем большинстве случаев. Я его на страницах своего журнала видеть не хочу.