Красота требует жертв. Твоих

Глава 1 Шелковый кокон

Миндаль всегда пахнет предчувствием. Горьким, терпким, едва уловимым — как яд, растворенный в дорогом ликере. Говорят, так пахнет цианид, но для меня это запах власти и долгого, терпеливого ожидания.

Я открыла глаза в шесть утра, когда город еще только готовился захлебнуться в собственном шуме. Пентхаус встретил меня стерильной тишиной, которая бывает только в домах, где нет детей, домашних животных и лишних слов. Солнечный луч, пробившийся сквозь тяжелые шторы из дикого шелка — цвета «пепел розы», как настоял дизайнер, — косо пересекал кровать, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе. В этом интерьере не должно было быть пыли — за это я платила клининговой компании баснословные деньги, проверяя их работу едва ли не с белыми перчатками. Но сегодня всё казалось мне несовершенным. Каждая микроскопическая частица в воздухе выглядела как изъян на безупречном холсте моей жизни.

Двадцать лет. Семь тысяч триста пять дней брака.

Если вдуматься, это целая геологическая эпоха. За это время высыхают моря и вырастают горы. Мы же вырастили империю.

Я повернула голову, стараясь не шуршать шелковыми простынями, которые стоили больше, чем средняя зарплата в стране. Роман спал на своей половине — как всегда, на спине, заложив одну руку за голову. Даже во сне он выглядел как человек, привыкший повелевать не только людьми, но и собственными сновидениями. Резкие скулы, едва тронутые сединой виски — тонкие серебряные нити на фоне радикально черных волос. Глядя на него, трудно было представить того парня в заляпанной джинсовке и дешевых кроссовках, который двадцать лет назад стоял со мной на пустыре, продуваемом всеми ветрами. Там, где теперь высился «Лазарев-Плаза» — наш первый торговый центр, ставший памятником нашей общей жадности и амбициям.

Тогда у нас не было ничего, кроме этого ветра и аммиачного запаха надежды. Я помню, как продала свою «однушку», оставшуюся от бабушки, — единственное, что у меня было, — чтобы он мог внести первый взнос за аренду строительной техники. Моя мать тогда кричала, что я сумасшедшая, что я останусь на улице с этим «мечтателем». Я не слушала. Я была его бухгалтером, юристом, водителем и единственным союзником. Я помню, как мои руки пахли бетоном, дешевым кофе из автомата и соляркой. Кожа тогда была грубой, вечно обветренной, а под ногтями иногда оставалась пыль чертежей.

Теперь мои руки пахли только «Bitter Almond» — моим любимым парфюмом, в котором горечь была возведена в абсолют. Этот запах стал моей броней.

Ритуал ухода за собой — это моя молитва, мой ежедневный обряд экзорцизма против старости и уязвимости. Я вошла в ванную, отделанную светлым ониксом, который мягко светился изнутри. Я втирала сыворотку — флакон из тяжелого матового стекла, напоминающий алхимический сосуд, — в кожу с хирургической точностью. Каждое движение выверено годами. В сорок один год красота — это не дар природы. Это дисциплина. Это стратегия. Это долгосрочная инвестиция с высоким уровнем риска. В моих салонах «Lazarev’s Beauty» мы продаем именно это — иллюзию вечной весны, законсервированную в баночках по пятьсот долларов за штуку. Но я-то знала правду: за каждой «весной» стоит холодная, изматывающая работа и страх однажды увидеть в зеркале чужака.

Я смотрела на свое отражение. Гладкий лоб, ни одной лишней линии у глаз. Я выглядела дорого. Как антикварная ваза, которую страшно задеть локтем. Но внутри, где-то под слоями лифтинг-кремов и уверенности, пульсировала та же горечь миндаля.

Когда я вышла в столовую, Роман уже сидел за островом из черного мрамора. Он уже был «в образе»: идеально отглаженная белая рубашка, расстегнутая на одну пуговицу, свежий номер финансовой аналитики в планшете. Аромат свежесваренного кофе смешивался с его одеколоном — запахом дорогой кожи и табака.

— С годовщиной, Амелия, — он не поднял глаз от экрана, но в его голосе прозвучала та мягкая, обволакивающая хрипотца, на которую я когда-то купилась. Тогда, на пустыре, этот голос обещал мне весь мир. И, надо отдать ему должное, он сдержал обещание.

Он неспешно отложил планшет и достал из кармана темно-синюю бархатную коробочку. Она выглядела почти черной на фоне холодного камня столешницы. Внутри на шелковой подушке лежало колье. Платина и россыпь бриллиантов такой чистоты, что они казались каплями застывших слез. Я знала эту огранку. Коллекция «Ice Silence».

— Позволь, — он встал, высокий, широкоплечий, заполняя собой всё пространство кухни, и зашел мне за спину.

Я замерла. Его пальцы, сухие и теплые, коснулись моей шеи, отводя в сторону тяжелые пряди волос. Холод металла обжег кожу. Я невольно вздрогнула, когда застежка щелкнула, словно затвор пистолета.

— Ты мой фундамент, Амелия, — шепнул он мне в затылок, и его дыхание опалило мне ухо. — Двадцать лет. Без тебя всё это — просто груда камней и стекла. Ты та, кто держит равновесие. Моя константа.

Я посмотрела на свое отражение в зеркальной дверце винного шкафа, где в ряд выстроились бутылки стоимостью в небольшое состояние. Колье сияло на шее, ослепляя своим блеском. Оно было великолепным. Оно было тяжелым. Оно сияло, словно ошейник, выкованный лучшими ювелирами мира специально для того, чтобы я никогда не забывала о своей роли.

«Фундамент».

Он снова использовал это слово. Он считал его комплиментом. Но фундамент — это то, что находится под землей. В темноте, в сырости, под колоссальным давлением всей конструкции. На фундамент не смотрят, им не восхищаются. На нем просто стоят, топча его подошвами дорогих туфель, пока любуются фасадом, лепниной и панорамными окнами. О фундаменте вспоминают только тогда, когда по стене идет трещина.

Я повернулась к нему, натягивая на лицо ту самую улыбку, которую тренировала годами для светских раутов.

— Оно прекрасно, Роман. Спасибо. Но ты ведь знаешь, что фундамент иногда дает усадку, если здание становится слишком тяжелым?

Он на мгновение прищурился, в его глазах, темных и непроницаемых, как глубокая вода, мелькнуло что-то похожее на удивление. Или на настороженность хищника, заметившего движение в кустах. Но через секунду он снова улыбнулся — своей безупречной, «миллиардной» улыбкой.