Красота в глазах смотрящего

КАДР 5. ИСКУССТВО КРАСНОРЕЧИЯ

Все преходяще в мире, полном мук.

Казавшееся важным испарится,

От прошлого доносится лишь звук

Дождя по полусгнившей черепице.

Ушедших чувств насильно не вернуть,

Забытых грез нам лучше не тревожить –

Я знаю это, выбирая путь,

Который мне спокойствия дороже.

Мир словно разделился пополам,

Вразмах перечеркнув мои сомненья.

Минувшее осталось где-то там.

Там – тишина, покой, оцепененье.

Здесь – Рубикон. Здесь, между берегами,

Все бренно под нетвердыми шагами.

«Это катастрофа! – вопил мой внутренний голос перед огромным цифровым отпечатком, занявшим почетное место в центре внутренней драматургии экспозиции. – Лучше бы не привозили!»

Сглотнув ком в горле, я обвела взглядом зал, в оформление которого было вложено столько сил. Стена, ставшая причиной вчерашних переживаний и бессонной из-за волнения ночи, смотрелась очень гармонично: музейная тема совсем не выбивалась из общего эстетического фона, а напротив, удачно его дополняла. Беда же пришла, откуда ее не ждали.

Прогулявшись мимо совсем старых архивных работ и восхитившись снимками середины прошлого века, я обернулась, чтобы оценить достижения современных художников, и замерла, лишенная дара речи. Посреди красивых модельных лиц с безупречной кожей и томными взглядами я увидела себя, запертую в тонкой белой раме. Гигантский портрет повис перед глазами словно портал в мир самых страшных кошмаров.

– Круто, скажи ведь?

Я в панике отскочила от фотографии и едва не врезалась в подкравшегося сзади мужчину. Когда же подняла глаза от вычурного жилета с бархатными вставками и свисающей из кармана медной цепочкой, буквально задохнулась от возмущения, опознав в непрошеном комментаторе ухмыляющегося Никиту. С чрезвычайно довольным видом он стоял перед собственной работой и ее прообразом, не потрудившись даже снять с лица громоздкие темные очки, выглядевшие в зале музея так же неуместно, как пирсинг в пупке тициановской Данаи.

– Я же говорил, что будет шедевр. А ты не верила!

– Ты? – От негодования я поперхнулась воздухом и не сразу исправила вылетевшую ненароком грубость: – Вы! Да как вы вообще посмели? Вот это! В музей? Меня! Чтобы все?

Запутавшись в собственных обрывистых вопросах и восклицаниях, я прижала руку ко рту и в панике уставилась на знакомый снимок из той серии, которую Никита задумывал как концептуальную. На переднем плане фотографии красовались мои лодыжки в испачканных грязью ботинках, а на лице, почти полностью спрятанном в сложенных лодочкой ладонях, виднелись черные подтеки, похожие на дорожки от слез. И все бы ничего, окажись на мне хоть клочок одежды, но единственным предметом туалета были злосчастные полусапожки. Неосознанно я перевела взгляд с компрометирующего портрета на свои ноги и с облегчением осознала, что стою в удобных балетках, давно ставших для меня привычной сменной обувью на работе. Вот в них и пойду домой – не так уж сегодня и холодно.

– Дин, тебе что, не нравится?

Я яростно помотала головой, ощущая, как обида поднимается во мне горькой волной. За что он так со мной? Я же просто хотела привлечь Лешино внимание, а вовсе не внимание посторонних людей.

– Но я же здесь… – выдавила из себя и, сделав глубокий вдох, с трудом озвучила обличительный факт страшным-престрашным шепотом: – голая!

– Не голая, а обнаженная, – наставительно произнес Ник, совершенно не стесняясь стоявших рядом посетителей и впервые в жизни всколыхнув во мне желание стукнуть собеседника по голове. – Моя лучшая работа, без шуток. Ты, кстати, как о ней узнала-то?

– Сердцем почувствовала, – глухо отозвалась я, парализованная происходящим.

Вокруг нас скапливалось все больше людей. Казалось, каждый из них пялился на меня, без труда распознав личность хрупкой девушки на фотографии, а я так и стояла перед своей копией не в силах сделать шаг в сторону. Ужас, неверие, смущение смешались в невообразимый коктейль, сковавший по рукам и ногам. Все, что я могла, – смотреть на собственное изображение, подмечая даже самые незначительные детали: вот маленькая родинка на левом плече, едва заметный след от белья на бедре, крупинки песка, прилипшие к протекторам ботинок... По отдельности это были мелкие несовершенства, но вместе они складывались в образ, тугим комком пробравшийся в самую душу. Я закусила губу, ощущая, как глаза начинает неприятно пощипывать.

– Да ладно, Дин! Колись, кто о выставке рассказал? Администратор, что ли? Как ее… с ботоксом на волосах которая… и ресницами ламинированными… Блин, забыл!

– Анастасия, – машинально подсказала я имя длинноволосой девушки, где-то на задворках сознания удивившись причудливым названиям процедур в индустрии красоты.

– Точно! – Никита победно щелкнул пальцами, радуясь удачной догадке. – Она, да? Ну давай, признавайся!

Увлеченный выдвинутой версией, подлый фотограф приобнял меня за плечи и притянул к себе, чтобы удобнее было секретничать. Как ни странно, от такого возмутительного вторжения в личное пространство оцепенение спало и я вдруг почувствовала почти непреодолимый порыв содрать с этого самодовольного павлина раздражающие темные очки. Стоит здесь весь такой гордый и уверенный в себе! Конечно, не он же красуется на стене голый! То есть обнаженный!