Краткосрочизм vs лонгтермизм

Московская духовная академия, келья профессора

В тот зимний вечер 1845 года, когда в келье профессора догматического богословия Московской духовной академии архимандрита Матфея (Муравьева) догорала последняя лучина, освещая рукописи его фундаментального трактата «О православной теологии социального действия в свете святоотеческого предания», где он уже третий год пытался синтезировать аскетическую традицию исихазма с современными вызовами русского общества через призму максимовской концепции космической литургии, к нему пришел его бывший ученик, а ныне настоятель московского храма святителя Николая в Хамовниках иеромонах Георгий (Флоровский), чтобы обсудить дилемму, которая терзала его совесть после недавней проповеди о евангельской притче о милосердном самарянине, когда прихожане — преимущественно богатые купцы — собрали тридцать тысяч рублей на благотворительные нужды, и теперь церковный совет разделился во мнениях: одни настаивали на строительстве богадельни для московских нищих и юродивых, которые каждое утро толпились у храмовой ограды, являя собой живое воплощение христовых «меньших братьев», другие же требовали направить средства на поддержку православных обителей в Палестине, переживавших катастрофическое положение под османским игом, когда под угрозой исчезновения оказывались не просто монастыри, но те самые сакральные топосы, где в течение тысячелетий совершалось непрерывное богослужение, связывающее земную Церковь с небесной литургией ангелов и святых.

— Отче Георгий, — сказал архимандрит Матфей, отложив перо, которым он выписывал на полях греческие схолии к трудам преподобного Максима Исповедника о логосах сущих и их отношении к практике христианского милосердия, — прежде чем мы приступим к рассмотрению частного случая распределения церковных средств, позвольте поставить перед вами вопрос, касающийся самих основ православной антропологии: каким образом следует понимать христологический парадокс, заключенный в словах Спасителя «что вы сделали одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне», в контексте максимовской доктрины о том, что каждая тварь участвует в Божественных энергиях через свой собственный логос, но при этом спасение происходит не индивидуально, а через включение в мистическое Тело Церкви как космического организма?

Иеромонах Георгий, молодой богослов с пылкими глазами ученика преподобного Серафима, недавно защитивший в академии диссертацию «О социальном измерении православной сотериологии в трудах святых отцов», почувствовал, как привычная почва схоластических определений начинает дрожать под ногами, потому что его наставник, как всегда, сумел поставить проблему так, что простые моральные категории оказывались неадекватными онтологической сложности вопроса.

— Мне представляется, честный отче, — осторожно начал он, понимая, что вступает в область, где каждое слово может определить не только практическое решение, но и богословскую позицию, — что в данном евангельском тексте Господь открывает нам тайну Своего кенотического присутствия в каждом страждущем человеке, и следовательно, встреча с конкретным нуждающимся есть встреча с самим Христом, что предполагает непосредственность, визуальный контакт, осязаемость помощи. Святитель Иоанн Златоуст в 77-й беседе на Евангелие от Матфея ясно указывает: «Когда ты видишь нищего, не проходи мимо, но представь, что видишь самого Владыку», что подразумевает именно прямое, эмпирическое восприятие страдания.

— Превосходно, — кивнул архимандрит Матфей, но в его голосе послышались те мелодические модуляции, которые студенты академии знали как прелюдию к диалектическому развертыванию проблемы. — Однако скажите мне, отче Георгий, разве в том же корпусе творений Златоуста, в частности в «Беседах на Деяния апостольские», не содержится учение о том, что Церковь есть продолжение воплощения Логоса в истории, и следовательно, сохранение церковных институций, особенно в местах, освященных земной жизнью Спасителя, является не менее подлинной формой служения Христу? И разве не говорит преподобный Максим в «Мистагогии», что «храм есть символ и образ Бога, потому что совершает то же, что совершает Бог»?

Молодой иеромонах почувствовал, как знакомая территория моральной теологии превращается в лабиринт христологических и экклезиологических парадоксов, где каждый поворот мысли открывает новые бездны сложности.

— Безусловно, честный отче, — ответил он, вставая и начиная нервно ходить по тесной келье между полками, заставленными творениями Дионисия Ареопагита, Григория Паламы и современных немецких богословов, — палестинские обители представляют собой сакральные локусы непрерывной молитвы, но ведь существует иерархия в порядке христианских обязанностей: разве святые отцы не учат, что дела телесного милосердия должны предшествовать духовным упражнениям? Разве авва Дорофей не говорит, что «кто не милует человека, подобного себе, тот как может любить Бога»?

— Иерархия? — повторил архимандрит, вставая и подходя к окну, за которым в зимней мгле мерцали огни златоглавой Москвы. — Но позвольте спросить: а на основании какой герменевтической процедуры мы устанавливаем эту иерархию? Разве не предупреждает нас преподобный Максим в «Главах о богословии», что человеческий разум, помраченный грехом, склонен создавать ложные оппозиции между тем, что в Боге существует в совершенном единстве? И разве получение мною вчера письма от архимандрита Антонина из Иерусалимской миссии, где он сообщает о возможном закрытии турецкими властями Лавры преподобного Саввы Освященного — места, где молились Иоанн Дамаскин и Кирилл Скифопольский, — не означает угрозы прерывания апостольского преемства в молитвенном предстоянии за весь мир?

Отец Георгий остановился как вкопанный, потому что его наставник сумел поставить проблему в такой плоскости, где речь шла уже не о распределении благотворительных средств, а о самой природе исторического времени в православной эсхатологии.

— Но, отче Матфей, — возразил он, чувствуя, как под ногами разверзается бездна богословских сложностей, — разве можем мы уравнивать непосредственные физические страдания живых людей, которые мы видим собственными глазами, с угрозой разрушения институций, какими бы священными они ни были? Разве не является подобное уравнивание проявлением того самого аристотелевского интеллектуализма, против которого выступали святые отцы-каппадокийцы?