Краткосрочизм vs лонгтермизм

Мастерская художника, вечер субботы

Света вытерла руки об старую футболку — они были все в синей краске. В мастерской пахло скипидаром и чем-то еще... кофе, наверное. Илья как всегда забыл выключить турку.

— Иль, ты чего такой мрачный? — спросила она, не оборачиваясь. Знала — он там, у окна, курит и смотрит на двор.

— Думаю, — ответил Илья. — Про выставку.

Света закатила глаза. Эта выставка! Месяц уже обсуждают, кого туда возьмут. Место одно, заявок — куча.

— И о чем думаешь?

— О том, что мы с тобой идиоты.

— Спасибо, приятно слышать.

— Да нет, серьезно. Смотри: ты рисуешь портреты бабушек из соседнего двора. Бесплатно. Они радуются, внукам показывают. Мило, трогательно. А толку?

Света обернулась. Илья стоял спиной, но по плечам видно было — напряжен.

— А какой толк должен быть?

— Настоящий. Ты же талантливая. Могла бы делать что-то... важное. Значимое. Что людей меняет.

— А портреты бабушек людей не меняют?

— Каких людей? — Илья развернулся. — Трех старушек из дома напротив? А остальные семь миллиардов?

Света поставила кисточку в банку с водой. Вода сразу стала мутно-синей.

— Знаешь, что меня в тебе бесит?

— Ну?

— То, что ты хочешь спасти весь мир, а до соседа тебе дела нет.

— Это как?

— А вот так. Ты мечтаешь о том, как твои картины будут висеть в музеях, как о них будут писать в учебниках. Как через сто лет школьники будут их изучать и становиться лучше.

— И что в этом плохого?

— А то, что ты не видишь, что происходит прямо рядом. Вон баба Клава из девятой квартиры — когда я нарисовала ее портрет, она первый раз за год улыбнулась. Первый раз! А тебе это неинтересно, потому что она не войдет в историю искусства.

Илья сел на подоконник.

— Света, но ведь искусство не для того, чтобы старушек развлекать.

— А для чего?

— Чтобы... ну, чтобы что-то важное сказать. О жизни, о времени, о человеке. Чтобы через века люди смотрели и понимали — вот как мы жили, вот что чувствовали.

— А что, баба Клава не человек? Или ее чувства не важны?

— Важны, но... — Илья запнулся. — Ладно, объясню по-другому. Ты можешь нарисовать тысячу портретов, порадовать тысячу бабушек. А можешь создать одну картину, которая изменит представление о красоте у миллионов людей.

— Можешь. Если получится.

— Ну да.

— А если не получится?

— Что — не получится?

— Ну вот нарисуешь ты свой шедевр. А никто не поймет. Или поймут не так. Или забудут через год. А время потеряно, и бабушки так и остались без портретов.

Илья помолчал. Света права была — хрен знает, что получится через сто лет. Может, его картины и правда в подвале сгниют.

— Но ведь кто-то же должен пытаться создавать великое искусство? — сказал он наконец.

— Должен. Но зачем при этом плевать на малое?

— Я не плюю.

— Плюешь. Помнишь, в прошлом месяце дядя Вася попросил нарисовать вывеску для своего магазинчика? Ты же как посмотрел — фу, мол, не царское это дело.

— Ну так себе заказ...

— А для дяди Васи важный. Он же не Третьяковка, у него денег нет на дизайнеров. А магазинчик — это вся его жизнь.

— Света, но если я буду рисовать вывески, когда я буду заниматься настоящим творчеством?

— А кто сказал, что вывеска — не творчество?

Илья встал, прошелся по мастерской. Везде стояли Светины работы — портреты, пейзажи местных дворов, зарисовки соседей. Ничего выдающегося, но... живое все. Настоящее.

— Знаешь, что меня пугает в твоем подходе? — сказал он.

— Что?

— То, что ты можешь так всю жизнь прожить. В своем дворе, со своими бабушками. И никогда не узнаешь, на что способна.

Света задумалась. А ведь правда — иногда ей хотелось попробовать что-то большее. Написать картину, которая... ну, не знает она что, но что-то особенное.

— А тебя что пугает в моем подходе? — спросила она.

— То, что ты можешь всю жизнь гоняться за великим искусством и так никого не порадовать. Даже себя.

Они помолчали.

— Слушай, — сказала Света, — а что если мы не будем выбирать?

— То есть?

— Ну, я буду рисовать портреты бабушек. Но иногда — что-то еще. Для души, для истории, как ты говоришь. А ты будешь работать над своими шедеврами. Но иногда — помогать дяде Васе с вывесками.

— И что тогда?

— А тогда, может, у тебя получится и то, и другое. И великое искусство будет, и люди рядом довольные.

— А может, не получится ни того, ни другого.

— Может. Но хотя бы попробуем.

Илья посмотрел на Свету. Она стояла у мольберта, вся в краске, растрепанная. На холсте — очередной портрет. Какой-то дедушка с добрыми глазами.

— Знаешь, — сказал он, — а твои бабушки тоже часть истории.

— Как это?

— Ну, через сто лет кто-нибудь посмотрит на твои портреты и скажет — вот как выглядели обычные люди в начале XXI века. Вот какими они были.

— А твои картины покажут, о чем мы мечтали, — добавила Света. — О чем думали, когда смотрели в будущее.

— Получается, и ты делаешь что-то для вечности. Только по-своему.

— И ты помогаешь конкретным людям. Только по-своему.

— Тогда мы не такие уж разные?

— Не такие.

Света взяла кисть, макнула в краску.

— Иль, а что если мы на эту выставку подадимся вместе?

— Как вместе?

— Ну, сделаем проект. Ты — про будущее, я — про настоящее. Покажем, что искусство бывает разным.

— А вдруг не возьмут?

— А вдруг возьмут.

Илья подошел к своему мольберту. Там стояла недописанная картина — что-то абстрактное, про время и пространство. Хорошая работа, но... холодная какая-то.

— Знаешь, — сказал он, — а может, мне действительно попробовать нарисовать дядю Васю? Не вывеску — портрет.

— Попробуй. А я попробую написать что-нибудь... не знаю, про вечность.

— Про какую вечность?

— А про ту, что в бабе Клаве живет. В ее морщинах, в глазах. Ведь она тоже когда-то молодой была, влюблялась, мечтала.