Кредо Волчицы. Под светом Отца-Солнце

Глава 7.6

Раду смотрел в мои глаза с таким безраздельным вниманием, будто пытался разглядеть в них ответы на те вопросы, которые задавал себе сам ещё с тех пор, как его руку разрезали Волчьи клыки. Однако у меня объяснений для него найтись не могло, причём не только как у искоренителя Деницы Йонеску, но и как у воина Луноокой, скрывавшей свою шкуру под человеческой кожей.

Если то, что мужчина сейчас рассказал, было правдой… Значит, этот Волк обладал необъяснимой живучестью даже по меркам моих сородичей. Пускай я могла допустить, что первый выстрел охотника из-за ран на его руке прошёл мимо сердца, однако шесть пуль промеж рёбер ни одному Волку не позволили бы так легко скакать вокруг противника и продолжать нападать на него.

Хотя у Раду, очевидно, всё же нашёлся какой-то способ совладать даже с таким сильным врагом. Раз он вообще смог рассказать эту историю лично, а не изобразить её безмолвными частями своего тела в подлеске.

– Что в итоге с ним стало? С твоим противником? – напрямую спросила я, устав гадать о случившемся.

И гадала я, как выяснилось, совершенно напрасно, ведь ответ охотника никак нельзя было назвать ожидаемым, учитывая накал его битвы с моим сородичем:

– Он ещё пару раз дёрнулся в мою сторону, получил по глазу мечом, лишился уха и удрал, к сожалению. Прыгнул в тень, да будто его и не было. Я быстро перезарядил револьвер и попытался его догнать, но даже следов не нашёл.

Мой недоверчивый взгляд в ответ на это объяснение, похоже, был таким выразительным, что Раду, поймав его, без всякой злобы или язвительности усмехнулся и пояснил:

– Да, Деница, так бывает. Порой у мужчин случаются осечки, и в этом нет ничего постыдного. Хотя ты, конечно, как моя жена, имеешь право быть от меня не в восторге.

Столь неприкрыто плоская шутка в контексте нашего разговора вдруг оказалась такой нелепой, что я сама не заметила, как улыбнулась в ответ на неё. Зато это сразу заметил мой наблюдательный собеседник, который тут же наклонился чуть ближе и будто бы с любопытством стал разглядывать вздёрнутые уголки моих губ.

– Надо же. Не думал, что ты умеешь улыбаться, – одновременно и озорно, и дружелюбно протянул Раду, непреднамеренно заставляя меня саму осознать непривычное для моего лица выражение.

Которое я тут же постаралась спрятать от изучавшего меня охотника, низко склоняя голову обратно к его ране и капая в неё ядом слов:

– Я и не умею. Это, видимо, у тебя всё-таки заражение крови пошло. И уже начался предсмертный бред.

Наверное, Раду успел слишком привыкнуть к моей дикой натуре, или же это я разучилась достойно кусаться за время, проведённое в человеческой шкуре. Однако мои слова сейчас очевидно прозвучали для моего собеседника вовсе не дерзко или цинично, а скорее шутливо. Так, что он даже усмехнулся, а после, заметно вздрогнув от очередного из моих неумелых стежков, вновь бессознательно дотронулся пальцем до шрама под глазом и неожиданно признался:

– Обычно я брежу совсем не так.

Подобный ответ охотника на мою колкость показался мне странным. Причём странным настолько, что побудил меня в который раз прервать работу и, посмотрев наверх, оценить написанную на мужском лице искренность, напрочь лишившую меня сдержанности:

– А как тогда?

Едва ли Раду рассчитывал услышать от меня что-то подобное, поскольку сперва в глубину его глаз на несколько долгих секунд заползло удивление. Но после мужчина мягко улыбнулся и отнял руку от щеки, словно только заметил свои же прикосновения к ней, а затем, несмотря на возникшую у меня неуверенность, всё же заговорил… Правда, будто бы не со мной, пускай всё это время не сводил с меня взгляда, а с собственными мыслями и воспоминаниями, которые были для него до боли мучительны.

– В моём бреду всегда ночь, которой нет конца, – проникновенно объяснил моим серым радужкам охотник, – Что бы мне ни снилось, где бы я ни был, вокруг меня всегда кромешная ночь. Чаще всего я вижу, как я убиваю волколаков. Их десятки, сотни, тысячи… Они никогда не заканчиваются. И ничем не отличаются друг от друга. Вечно одни и те же бурые шкуры и светящиеся жёлтые глаза. Бегут на меня нескончаемым потоком, как крысы во время чумы…

Мужчина вновь сдавленно выдохнул, стерпев следующий стежок, которым я соединила края раны, а после прервался на очередной глоток из бутылки, что, видимо, позволило ему запастись достаточным терпением для продолжения пьяной исповеди.

Которая уже со следующими словами Раду заставила меня замереть прямо в процессе завязывания узелка и с напряжённым вниманием склонить голову вбок.

– Я ведь ненавижу, что мне приходится это делать, Деница, – с надрывом выдал охотник, глядя на меня уже куда более осмысленно, нежели пока его терзали воспоминания, – Из ночи в ночь отстреливать волколаков, что когда я сплю, что когда бодрствую. Я всей душой надеюсь на то, что однажды настанет день, когда мне больше не придётся этого делать. Я больше не хочу видеть их пасти, их глаза, их когти. Не хочу слышать их рычание за собой и её крики… Не хочу чувствовать кровь на лице. Не хочу поднимать голову вверх и видеть полную луну, свет которой застилает всё вокруг и превращает ночь в день. Я…

Мужчина резко замолчал, словно у него вдруг закончился весь воздух в лёгких, а после устало склонил голову и посмотрел вниз, на кобуру, в которой сейчас, как и всегда лежал его револьвер.