Кредо Волчицы. Под светом Отца-Солнце

Глава 7.7

– Там, откуда я родом, говорят, что Матерь никогда не является во снах просто так, – отчего-то поделилась я вместо того, чтобы вспыхнуть куда более ожидаемой от меня злобой или дерзостью, и Раду тут же поднял глаза, с необыкновенной сосредоточенностью впитывая каждое моё слово, – Говорят, что её видят только те, кто запутался. Те, кто потерял её свет. И что она указывает путь к этому свету. Только его нужно суметь разглядеть во тьме ночи.

Не в силах вынести столь пронзительного внимания мужчины, я отвернулась к его плечу и продолжила завязывать очередной узелок, однако всё-таки не удержала себя от того, чтобы закончить урок, который так неожиданно читала наставнику:

– Может быть, Матерь знает о том, что ты ненавидишь свою жизнь. И через твои сны пытается подсказать тебе, что нужно делать. Указать тебе путь к тому свету, который ты потерял. И когда ты увидишь её во сне в следующий раз, ты должен попытаться понять, о чём она тебе говорит. Чтобы на самом деле понять себя.

Пускай я по-прежнему не смотрела в глаза охотника, однако знала, что он сейчас пристально всматривался ими в моё лицо, лишь изображавшее полную сосредоточенность на его ранах. Едва ли он ожидал, что во мне на самом деле могло скрываться нечто большее, чем «натуральный зверёк», которым он обозвал меня перед братом в день нашей свадьбы. И теперь, когда оказалось, что при желании я могла исторгать из себя что-то мудрое, пускай и принадлежавшее на самом деле Вереску, он начал видеть меня будто иначе.

А может быть, он размышлял вовсе не о том, что я сама себе напридумывала. Ведь его следующий комментарий относительно моих советов заставил меня настороженно вздрогнуть:

– Ни разу не слышал, чтобы богиню так называли. Матерь.

Вот Лихо! А ведь и правда! Проговорилась…

– Мать. Матерь. По-моему, одно и то же, – попыталась выкрутиться я, одновременно с этим вгоняя иголку в плечо охотника.

Однако из-за того, что слова Раду буквально прошили все мои кости опасливым напряжением, стежок вышел ещё более неуклюжим, нежели все предыдущие. Настолько, что мужчина буквально взрычал от боли, и я бессознательно прижала ладонь к его ране, словно своим теплом пытаясь его успокоить.

А он сделал в точности то же самое, так что моя рука теперь оказалась заперта под его жёстким прикосновением, которым он безотчётно сдавил своё плечо.

Почему-то я ни слова не сказала по поводу сковавшего меня жеста. Лишь оторопело уставилась на то, как ладонь охотника крепко накрывала мою, и никак не могла понять, почему не вырывалась из его хватки. Пускай даже его рука вскоре перестала прижиматься к плечу и теперь дотрагивалась по большей части лишь до моих нервно дрожавших пальцев, наотрез отказываясь выпускать их из своего тепла, хоть в этом касании уже и не было никакой нужды.

– Прости, – прошептала я, словно едва нашла в себе голос, чтобы выдать хоть что-то по поводу произошедшего, – Я случайно.

«Я случайно… Какая же я Волчица, если случайно раню охотника и ещё извиняюсь за это? Стыд, не иначе. Видел бы меня сейчас мой вожак, изгнал бы из стаи.»

А изгнать меня вполне было за что, ведь мысленная решимость так и не нашла ответа в поступках. И когда я вскинула подбородок, чтобы гордо посмотреть в лицо врага и потребовать меня отпустить…

То едва не потерялась в его слишком Волчьих глазах.

– Сначала меня ранит волколак, – мягко произнёс мужчина, не сводя с меня столь проникновенного взгляда, что у меня даже странно затянуло в груди, – Потом собственная жена. Что за день-то сегодня такой?

Тон охотника пытался казаться шутливым, но эта попытка трещала по столь же кривым и перекошенным швам, как и те, что теперь украшали мужское плечо. И пускай Раду всё ещё смотрел на меня, как мой враг: изучающе, проницательно и серьёзно, но оттенок этой серьёзности теперь был совсем иным. Доверительным, тёплым и чутким.

Таким же, как у Вереска, когда он собирался меня…

– Ночь! – воскликнула я, отчаянно уничтожая возникшее между нами с охотником напряжение, суть которого понравилась мне ещё меньше, чем когда я ощущала себя лишь целью на мушке его револьвера.

Раду неуверенно моргнул, явно не понимая, к чему это я так вскричала. Похоже, мы оба едва не забыли, о чём вообще говорили прежде, и я сумела вспомнить об этом лишь после судорожного перебора всех последних мыслей в голове.

– Ты хотел сказать, ночь, а не день, – более внятно исправила я охотника, – Уже поздно. Это вроде был последний шов. Если мы здесь закончили…

– Да, конечно. – Мужчина будто бы очнулся от охватившего его помрачения и тут же отпустил мою руку, которую я сразу прижала к груди с такой силой, будто едва не лишилась её навсегда. – Спасибо, я тут сам управлюсь. Иди отдыхай. Спокойной ночи тебе, Деница.

Услышав от охотника столь заветное сейчас прощание, я тут же подскочила и почти побежала к двери из комнаты, желая как можно скорее оставить позади и жар камина, и запах крови, и яркие охристые глаза, которые смотрели на меня так, как никогда не должны были. Однако на самом пороге гостиной я всё же замерла, взявшись за обе ручки дверей, помедлила в таком положении пару секунд, а после обернулась и попрощалась со спинкой кресла, прежде чем наконец-то выскочить наружу и раствориться в темноте охотничьего жилища:

– Тебе тоже спокойной ночи, Раду.