Кремень Пустыни

Глава 1. ТРИНАДЦАТЫЙ

Кремень Пустыни

Глава 1. ТРИНАДЦАТЫЙ

Воздух в Балгуре был густым и колючим. Он состоял не из кислорода, а из мельчайших частиц песка и пыли, которые вгрызались в легкие, царапали гортань и слепили глаза. Для тех, кто не родился в этом горшке, затерянном в раскаленных дюнах, каждый вдох был пыткой. Для мальчика, что несся по узким, как щели, улочкам славного города Балгур, это было привычным фоном к адреналину, выжигавшему грудь.

Ему было лет четырнадцать. Кто-то, живущий в районе Факир, возможно, назвал бы его подростком. Здесь, в Мирасе, он был старым, почти бесчувственным зверем.

За его спиной, громко лязгая и ругаясь, мчались трое. Не городская стража, нет. Это были личные псы купца Сафара, люди в добротных, но тяжелых кожаных доспехах, с лицами, на которых навсегда отпечаталось выражение тупой жестокости. Они гнались за ним не потому, что он нарушил закон. Закон в Мирасе был гибким понятием. Они гнались потому, что он, ловкий и бесшумный призрак, только что осмелился своровать у их хозяина восемь звенящих дебенов из лавки в Альхамире.

Восемь дебенов. Цена двух хороших кинжалов. Или месяц сытой жизни. Или, как знал мальчик, цена жизни его друга.

Он не бежал – он летел, босые ноги лишь мелькали над раскаленным камнем мостовой. Он знал каждый выступ, каждую трещину, каждый вонючий тупик в этом лабиринте бедности. Его преследователи знали только широкие проспекты и чистые дворы Факира. Их доспехи, дававшие им брутальный вид и защиту, здесь, в тесноте Мираса, были их тюрьмой.

Мальчик рванул в узкий проулок, где даже в полдень царил полумрак. Не сбавляя шага, он оттолкнулся от одной стены, затем от другой, используя сноровку, отточенную в тысячах таких же побегов. Через три таких толчка его руки ухватились за карниз, и он, извиваясь, как змея, взобрался на глиняную крышу.

Снизу донесся хриплый, полный бессильной ярости голос:
– Вот же щенок паршивый! Держись, гаденыш! Когда мы тебя поймаем, я лично отрежу эти юркие ножки и скормлю их уличным псам!

Мальчик не обернулся. Угрозы были той же монетой, что и песок – местной валютой, не имеющей реальной ценности. Он бежал, перепрыгивая с одной покатой крыши на другую, его тело – голодное, жилистое, обожженное солнцем – работало как идельный механизм. Босые ступни, покрытые мозолями, твердыми как подошва сапог, не скользили по глине. Старые, потертые штаны и серая, выцветшая от солнца и пота рубаха – весь его гардероб. Он не был одет – он был обернут в тряпки, как клинок в ножны.

Лишь отбежав на приличное расстояние, он позволил себе остановиться, прислониться к глиняной трубе и перевести дух. Глаза, цвета темного меда, быстро и профессионально оглядели его тело. Все конечности на месте. Ни течь свежей крови, ни новых серьезных ссадин. Пальцы, тонкие и цепкие, нашли в складках его одежды потайной карман, сшитый из прочной кожи ящерицы. Он ощутил под ними твердый, холодный комок – восемь дебенов. Добыча была при нем.

Удовлетворенный, он выпрямился и двинулся дальше, уже не бегом, а быстрой, крадущейся походкой, сливаясь с пейзажем из глины и песка.

Отсюда, с высоты, Балгур был как слоеный пирог, поданный на стол богов. И каждый слой имел свой вкус, свой цвет и свою цену.

Альхамир – слой пряный и шумный. Район рынков, где воздух гудел от тысяч голосов, смешанных с запахами специй, кожи и пота. Здесь звенели монеты, звенели мечи наемников и звенели цепи рабов. Здесь можно было купить все – от диковинных фруктов с юга до отравленного клинка или услуги наемного убийцы. И здесь же, в темных подвалах, пульсировал черный рынок, где товаром были люди, запретные зелья и тайны.

Факир – слой сладкий и жирный. Район богатых купцов и удачливых ремесленников. Улицы здесь были шире, дома – белыми и прочными, с резными решетками и внутренними садами. Здесь пахло дорогими духами, жареным мясом и властью. Здесь было чисто, потому что за чистоту платили отдельно. Здесь было безопасно, потому что за безопасность платили дороже.

Хадиш – центральный, сливочный слой. Район власти. Сюда не ступала нога бедняка. Дворцы здесь вздымались к небу, окруженные стенами и бдительной стражей. Говорили, что в Хадише даже дышалось по-другому – воздух был прохладным и напоенным ароматами цветущих садов. Здесь, в тенистых прохладных залах, решались судьбы города и всей империи.

И был Мирас. Нижний, подгорелый, горький слой пирога. Самый большой район. Район тех, кому не нашлось места в других. Бедняки, неудачники, воры, проститутки, беглые рабы и сироты. Мирас был живым, дышащим организмом, который переваривал человеческие судьбы, превращая их в пыль. Здесь царил свой закон – закон силы, хитрости и воли к жизни.

Именно сюда, на крыши Мираса, и вел свой путь мальчик. Его домом был старый, полуразрушенный склад на окраине района. Когда-то здесь хранили зерно, но время и жара сделали свое дело – половина здания обрушилась, оставив от второго этажа лишь голые стены, открытые всем ветрам и звездам. В самом углу, под самодельным навесом из обрывков брезента и пальмовых листьев, было обустроено нечто вроде лежака. Здесь он спал. Здесь хранил свои нехитрые пожитки. Здесь был дом.

Он не помнил родителей. В Мирасе это было скорее правилом, чем исключением. Детей, от которых отказались или которые потеряли родителей, «пригревала» особая организация – «Приют Милосердия». Звучало благородно. На деле это была контора по выращиванию рабов. Детей содержали в клетках, кормили калорийной, но отвратительной болтушкой из гнилых овощей и черствого хлеба, и присваивали им номера. Для удобства учета.

Имен у них не было. Они были номерами. Чтобы «подопечные» не разбежались, их клеймили. Раскаленным железом выжигали номер на левой лопатке. Бегущий номер был клеймом, меткой собственности. Любой, кто видел его, мог поймать беглеца и вернуть за вознаграждение.

В таком аду дружба была не сентиментальной прихотью, а стратегией выживания. Если сегодня ты поделился с другом краюхой хлеба, завтра он прикроет твою спину. Доверие было валютой дороже дебенов.