Крепостная с секретом. Стиральный переворот

Глава 11

Я ждала решения приказчика. Выказать хоть какое-то нетерпение али как-то начать спорить заранее не рисковала. А ну как еще пуще рассердится. А так… Так у меня было шибкое ощущение, что он таким образом меня проверяет.

Может, хочет понять, сама ли я по себе склочная или дело в Микуле.

Вот как шестым каким чувством чуяла.

А Семен Терентьевич, вот шел бы в самом деле в массовики затейники. Вон как драматичную паузу выдерживает.

— Хотя тут коли выпороть, станут судачить, что Семен Терентьевич, значит, баб одиноких обижает. К тому ж барин велел за вдовой Гришиной приглядывать, — протянул он наконец. И на меня “зырк” глазом. Мол, что, испугалась уже? То-то же.

Я-то урок усвоила. Сглотнула вот, глаза опустила.

Зато Микуле все нипочем.

— Да Семен Терентич, да ну как же так? Это ж как на меня люди глядеть станут, ежели бабе такое с рук сойдет?

Приказчик явно недоволен был такому противодействию со стороны подручного своего.

Языком цокнув, он поднялся из-за своего стола. Вышел быстрым шагом.

— А ну-ка, пошли за мной.

Я на Микулу покосилась, тот на меня ухмыльнулся. Дурно так. Что мне опять тягостно сделалось.

— Оба! — рявкнул через плечо приказчик. Да звучно так, что я даже и не ожидала такого от его сухопарой фигуры.

Мы вышли на улицу, двор пересекли и зашли за дом. Тут я скривилась. Запах стоял — мама не горюй. А все потому, как на краю огорода громоздилась такая куча навоза, что высотой едва ль не с мой рост.

И сразу в мыслях вся картина выстроилась, потому когда Терентьич протянул мне перчатки и лопату, я взялась за них безропотно. Только платок на голове потуже перетянула.

— Эт че это? — А вот Микула, как и прежде, соображал туго.

— Эт тогой-то, — фамильярно фыркнул на него приказчик. — Нонче барин из столицы привез новомодную фразу — исправление трудом. Вот этим вы и займетесь. Говорят, что труд человека облагораживает. Вам, вестимо, своей работы мало, потому теперь еще и тут работать будете, под моим, стало быть надзором. Чтобы времени на всякие глупости не оставалось.

Взгляды, коими мы с Микулой обменялись, были красноречивей любых ругательств. Впрочем, злиться право имели мы оба.

— Вон туда, — приказчик протянул спокойным своим голоском и ткнул костлявым пальцем на огород за забором. — Все аккурат к вечеру раскидать по грядкам. А коли не справитесь… Ну что ж. Утром продолжите.

— Да мы ж после работы! — пробурчал Микула, но тихо, под нос, чтобы не накликать беду.

— Значит утром нужно будет до работы успеть, коли сегодня не справитесь, — отозвался Терентьич, будто издеваясь. — Это ж вам польза. Телеса ваши не знают, куда энергию девать. А так — дело, польза, да и язык прикусите.

Я взяла лопату, примерилась. Земля вокруг навозной кучи уже промята, влажная, пахнет тяжело, в горле дерет. Микула же скривился так, будто его на эшафот повели. Да что ты, голубчик, не видал такого? Или думал, наказание за хабалистость твою и враки, кои из тебя льются, тебе как с гуся вода будет?

— Вы работайте, а я на вас с окна поглядывать стану. Не дай Бог сызнова собачиться начнете. Тогда уж обоих выпорю, — напоследок уверил нас приказчик, и отправился по своим делам.

Работа спорилась, если не думать, чем именно занят. Лопата тяжелая, руки скользят, воздух липкий, от навоза пар поднимается, теплый, влажный. Пот стекает за ворот, спину ломит.

Микула ворчит, я молчу.

Жалко только, что в прачечной Витке придется в одиночку заканчивать. Ну да большую часть белья мы с ней перестирали, там токмо полотенчики маленькие оставались.

Микула все поначалу злобно косился, пытался то толкнуть плечом, то поддеть словцом. Но понемногу его жар поугас. Видать, навоз на мужиков действует отрезвляюще.

— Чего ты лыбишься? — огрызнулся он, когда я краешком губ улыбнулась.

— Радуюсь, что не я одна страдаю, — проворчала я себе под нос едва слышно.

Но он услышал. На миг замер, а потом прищурился. Глаза у него сузились, губы скривились так, что даже без слов стало ясно — задело.

— Погоди, — процедил он тихо, с глухой злостью, — закончится эта навозная комедия — не так улыбаться станешь. Ты думаешь, Семен Терентьевич завсегда за тебя заступаться станет?

Лопату свою он воткнул в кучу с такой силой, что грязь брызнула в стороны. Ни шагу ближе не сделал, но от его голоса у меня мурашки по спине прошли.

Нет, не пойдет так дело. Надобно решать сей вопрос здесь и сейчас. Ходить по деревне и оглядываться я точно не собиралась.

Я смотрела на него прямо. Глаза у него полыхали злостью, но я видела и кой-чего еще. Обиду и уязвленное самолюбие.

— Микула, — процедила я тихо, но так, чтобы каждое слово звенело. — Ты думаешь, что силой все можно взять. Но вот скажи… за все это время, ты чего этим добился?

Он нахмурился, губы дернулись, но смолчал. Только брови свои кустистые нахмурил. И борода шевелилась, от того, что желваки у него на скулах играли.

— Да ничего. — Я решила продолжить, раз уж он не дернулся никоим образом. Даже сама шагнула ближе. — Теперь приказчик на тебя зуб точит, староста на тебя косится, а люди… люди смеются. Вон как в людской глядели, не видал? Не жалость ты вызвал. Не уважение. Смех.

Щеки у него дернулись.

— А если и дальше так себя вести станешь, — продолжила я, — то и вовсе тебя здесь терпеть не станут. Ни я, ни другие. Потому что силой бабу не возьмешь, а уважение не кулаками зарабатывается. Али сам не знаешь, что в селе у нас насильно замуж не выдают?

Последнее уж ради словца добавила, рискнула. В противном-то случае, уже б давно у него в женах ходила. А коли до сих пор ни приказчик, ни барин сам не указал, значит, шанс в цель попасть есть.

Микула на то шумно втянул воздух, будто хотел рявкнуть, но… только нос наморщил зло.

По взгляду поняла — слова мои ударили туда, где болело у него пуще всего прочего. По гордости. Но теперича не так, как в людской, а иначе. Глубже быть может.