Крестовый поход 2. Поход бедняков.

Глава 1. Париж.

— Значит, ты тоже отправляешься в Аквитанию, мой друг? — Александр похлопал по плечу Аглаека.

— Такова воля Господа и Петра, — ответил Аглаек, поправляя на плече дорожный мешок. — Раз уж господин Элезар пошёл на поправку, мне надлежит доложить обо всём нашему наставнику и вновь приняться за проповеди. Вы же знаете, без меня в этом деле не обойтись.

Аглаек состроил серьёзную мину, но глаза его лукаво блестели. Александр не выдержал и рассмеялся, и проповедник тут же подхватил его смех. Оба прекрасно помнили обстоятельства своего знакомства: как из-за этого суетливого, хитрого, не в меру пронырливого и страшно прилипчивого человека, их общему другу, юноше по имени Элезар, пришлось драться на хольмганге в Любеке. А позже они все едва не расстались с жизнью на жертвенном алтаре языческой богини Живы близ Ратибора — и всё из-за тех же пламенных, но совершенно неуместных проповедей о Крестовом походе в исполнении Аглаека.

— Что ж, как только Элезар окончательно встанет на ноги, мы присоединимся к вам, — сказал Александр, отсмеявшись. — Или, быть может, увидимся уже на церковном соборе в Клермоне. Вы ведь там будете?

— О да, мой господин Пётр ни за что не пропустит это событие, — с важностью кивнул Аглаек.

Они стояли на площади перед небольшим собором, в самом сердце Парижа. Неподалёку виднелась гостиница, в пристройке к которой Александр снял комнаты для пятерых славян — тех самых русичей, которых он и Элезар выкупили из рабства у еврейского торговца Шимона близ Лембруха. Эти люди, обязанные им свободой, поклялись сопровождать своих освободителей в паломничестве к Гробу Господню в Иерусалим.

Об этом походе Элезар дал обет своему умирающему отцу, священнику Петру из Хайтабю. Александр же, неведомым образом перенесённый на тысячу лет в прошлое из Москвы и встреченный юношей, услышал эту клятву и дал свою — помочь названному брату исполнить волю отца. Спустя множество приключений, пройдя через земли славян, Саксонию и Франкию, они обрели настоящую дружбу и присоединились к знаменитому проповеднику Петру, которого в народе уже величали Пустынником за аскетический образ жизни и почитали святым ещё при жизни. Он был не единственным проповедником, но, безусловно, самым ярким и вдохновенным. Многих других он сам благословил на проповедь. Сам же Пётр получил разрешение на неё от папы Урбана II, которому поведал о своих злоключениях в паломничестве в Иерусалим и о бедственном положении тамошних христиан, подвергавшихся гонениям и уничтожению со стороны сарацин.

Их отряд постепенно разросся. К Аглаеку и русичам присоединился юный Утред, сын знатного англосаксонского аристократа, вынужденный бежать из Англии после неудачного восстания против короля. Судьба забросила его в шайку разбойников, которые по глупости напали на лагерь Петра Пустынника под Бонди и почти все полегли. Утред уцелел лишь благодаря Александру, который сжалился над слишком юным пленником и выкупил ему жизнь.

В Париже, во время рыцарского турнира в честь Рождества Иоанна Крестителя, Элезар был тяжело ранен в конной сшибке и едва не умер. Теперь он медленно, но верно шёл на поправку, хотя всё ещё был слаб. Ещё две недели назад он не мог ходить без посторонней помощи. Его спутники за время болезни главы их отряда неплохо обжились в городе. Трое русичей во главе с десятником Богданом нанялись вышибалами в одну из многочисленных таверн на правом берегу Сены. Крестьянин Мал, оказавшийся неожиданно ловким в плотницком деле, устроился подмастерьем к столяру. Утред каким-то непостижимым образом сумел войти в милость к самому Гастону де Шомону, главному королевскому конюху, и теперь помогал на конюшне. Александр же служил при странноприимном доме для бедняков, а всё свободное время проводил у постели выздоравливающего друга.

Элезар поправлялся в доме графа Робера де Эспине, которого он победил перед злополучным поединком на турнире. Граф, вопреки обычаю, не затаил зла на победителя. Напротив, он проявил истинное благородство: приютил раненого юношу, окружил заботой и даже позволил своей единственной дочери Жанне ухаживать за больным.

Александр часто навещал Элезара и не мог не заметить, что между молодыми людьми вспыхнуло взаимное чувство. Он искренне радовался за друга. В его представлении всё складывалось как нельзя лучше: они совершат паломничество в Иерусалим, который, как он помнил из уроков истории, будет взят крестоносцами, вернутся героями, и тогда граф, конечно же, благословит их союз.

Он даже не подозревал, что в этот самый миг Элезар уже сделал девушке предложение. И что их поход в Святую Землю может закончиться, так и не начавшись — здесь, в Париже. Если, конечно, сам Александр не решит продолжить путь в одиночестве.

— Попрощаешься за меня с Элезаром? — голос Аглаека вырвал Александра из задумчивости, навеянной предстоящей разлукой.

— Что ж… конечно, — коротко ответил он. — Если он только не решит остаться здесь навсегда.

— А-а-а, — протянул Аглаек со знанием дела. — Дела сердечные. Тут разум бессилен. Я, помню, когда был молод и красив, тоже страдал по одной девице из соседней деревни. Её отец, старый скряга, и слышать обо мне не хотел. Так я что сделал? Украл у него трёх лучших кур и подбросил их в курятник к соседу. Ох, что там началось! Но это совсем другая история. А нашему Элезару сейчас просто нужно время. Возьмёт в руки меч, помашет им хорошенько — и снова станет прежним.

— Дай-то Бог, — вздохнул Александр и протянул проповеднику руку. — Прощай, Аглаек. Спасибо тебе за всё. Ты, хоть и плут, стал мне почти другом.

— Почти? — Аглаек притворно надулся, но тут же расплылся в довольной улыбке. — Ладно уж, так и быть. Даст Бог, свидимся в Клермоне. А не доведётся — так в Иерусалиме. Храни тебя Господь, Александр. И Элезара тоже храни. Он славный юноша, только горяч не в меру. Но и это пройдёт.

Они обнялись, и Аглаек, насвистывая какую-то неприличную песенку, зашагал по мостовой, направляясь к очередным пыльным дорогам Франции. Александр остался стоять на площади, провожая его взглядом. На душе у него было муторно. Он чувствовал, что вся эта история с любовью — лишь начало больших перемен, и далеко не все из них окажутся к лучшему. Как бы его случайные слова о том, что Элезар может остаться в Париже, не обернулись пророчеством.