Крестьянка. Из грязи в князи

Предложение унижения

Дождь барабанил по оконному стеклу с настойчивостью кредитора, требующего уплаты долга. Тяжелые бархатные шторы, которые еще вчера казались мне символом роскоши и уюта, теперь напоминали стены тюремной камеры, обитой мягкой тканью для буйных помешанных. Я стояла у окна, прижимая ладонь к холодному стеклу, и смотрела в непроглядную тьму, поглотившую поместье Волкова. Где-то там, в этой черноте, скрывались конюшни, парк, беседка, где мы целовались, и дорога, ведущая в большой мир. Мир, который для крепостной девки Арины был закрыт, но для Елены Власовой, акулы бизнеса из двадцать первого века, всегда оставался полем битвы.

Моя рука невольно скользнула вниз, к животу. Он был еще плоским, скрытым под слоями нижней рубашки и тяжелой юбкой, но я чувствовала жизнь внутри себя. Это ощущение было странным — смесь первобытного страха и невероятной, всепоглощающей ответственности. В моем прошлом, в той жизни, где были небоскребы, биржевые сводки и эспрессо по утрам, я откладывала материнство на «потом». Карьера была важнее. Сделки заменяли мне семью, а успех — тепло домашнего очага. И вот ирония судьбы: я стану матерью здесь, в девятнадцатом веке, в теле юной крестьянки, без прав, без статуса, и, судя по всему, без мужа.

Вчерашний подслушанный разговор в библиотеке все еще звенел в ушах, как пощечина. Софья. Графиня с приданым, способным покрыть все долги Волкова. И Александр... Мой Александр, который клялся мне в вечной любви под луной, который шептал, что я — единственная, кто понимает его душу. Как быстро его «душа» нашла общий язык с банковскими счетами графини.

Я не плакала. Елена Власова не плачет из-за мужчин. Она анализирует риски, подсчитывает убытки и разрабатывает стратегию выхода из кризиса. Но Арина... тело этой девочки реагировало иначе. Сердце сжималось в болезненный комок, дыхание перехватывало, а гормоны беременности устраивали в крови настоящую бурю. Мне приходилось прилагать титанические усилия, чтобы сохранять ясность ума, подавляя эмоции этого юного, преданного тела.

Дверь скрипнула. Я не обернулась. Я знала эту походку, знала этот запах — смесь дорогого табака, коньяка и того особого аромата озона, который бывает после грозы. Или перед ней.

— Ты не спишь, — его голос звучал хрипло, устало. В нем не было привычной властности, скорее — затаенная вина, которую он пытался замаскировать под заботу.

Я медленно повернулась. Александр стоял в дверях, расстегивая ворот сюртука. Он выглядел измотанным. Тени залегли под глазами, лицо осунулось. Если бы я была просто влюбленной дурочкой, я бы бросилась к нему, начала утешать, гладить по волосам. Но я видела перед собой не уставшего героя, а партнера, который готовится разорвать контракт на невыгодных для меня условиях.

— Жду тебя, Александр, — спокойно ответила я. Мой тон был ровным, лишенным подобострастия, к которому он привык от слуг.

Он прошел в комнату, налил себе воды из графина, стоявшего на столике. Руки его слегка дрожали. Он выпил залпом, словно это была водка, и наконец посмотрел на меня. В его взгляде читалась мука, смешанная с решимостью хирурга, готового ампутировать конечность, чтобы спасти организм. Организмом было его благосостояние, а конечностью — я.

— Нам нужно поговорить, Арина, — начал он, опускаясь в кресло. Он не пригласил меня сесть, но я сама опустилась на стул напротив, выпрямив спину так, словно сидела на совете директоров.

— Я слушаю, — кивнула я.

Он молчал, подбирая слова. Я видела, как в его голове крутятся шестеренки, выстраивая аргументацию. Он был умен, Александр Волков. Но его ум был умом феодала, привыкшего, что мир вращается вокруг его желаний.

— Ты знаешь, как дороги мне наши отношения, — начал он издалека, используя классический прием «сэндвича»: похвала, гадость, снова похвала. — Ты стала для меня не просто... увлечением. Ты умна, проницательна. Ты видишь вещи, которые скрыты от других. С тобой я чувствую себя живым.

Я молчала, не сводя с него глаз. «Давай же, переходи к сути», — мысленно поторапливала я его.

— Но жизнь жестока, душа моя, — он тяжело вздохнул, проведя ладонью по лицу. — Положение поместья... оно катастрофическое. Мой отец оставил мне не наследство, а долговую яму. Управляющий воровал годами, урожаи были скудными... Я стою на краю пропасти. Если я ничего не предприму, Волчье Логово пойдет с молотка. Крестьяне останутся без защиты, род Волковых будет опозорен и уничтожен.

Он сделал паузу, ожидая, что я проникнусь трагизмом ситуации. Я понимала его доводы. С экономической точки зрения его активы были токсичными, и ему требовалось срочное вливание капитала. Слияние и поглощение. В данном случае — слияние с капиталом графини Софьи.

— И каков же выход, Александр? — спросила я, слегка склонив голову набок.

Он встал и начал ходить по комнате, заложив руки за спину.

— Брак, — выдохнул он, не глядя на меня. — Это единственный путь. Графиня Софья... ее семья обладает огромным влиянием и средствами. Этот союз спасет поместье. Это долг перед моими предками, перед землей.

— Поздравляю, — холодно произнесла я. — Значит, ты продаешь себя, чтобы закрыть кассовый разрыв. Довольно распространенная практика.

Он резко остановился и посмотрел на меня с удивлением и раздражением. Моя терминология, мой цинизм — все это выбивало его из колеи. Он привык видеть во мне самородок, но все же крепостную, которая должна трепетать перед барином.

— Не смей так говорить, — процедил он. — Это жертва. Я приношу себя в жертву ради общего блага.

— Ради комфорта, Александр. Ради того, чтобы не потерять титул и мягкие кресла, — поправила я его. — Но мы здесь не для того, чтобы обсуждать твою мораль. Ты пришел, чтобы сказать мне, что будет со мной. И с нашим ребенком.

При упоминании ребенка он вздрогнул. Он подошел ко мне, опустился на одно колено и попытался взять мои руки в свои. Его ладони были горячими. Я не отдернула руки, но они остались безжизненными в его хватке.