Крестьянка. Из грязи в князи

Выбор сердца

Экипаж мягко качнулся и остановился. За окном, сквозь морозные узоры на стекле, проступали знакомые очертания моей пекарни. Вывеска, которую я заказывала с такой любовью и тщательностью, сейчас была припорошена снегом, но для меня она сияла ярче любого неонового билборда из моего прошлого — из двадцать первого века.

Дмитрий первым вышел из кареты, его сапоги скрипнули по утоптанному снегу. Он подал мне руку — жест, ставший уже привычным, но каждый раз вызывающий во мне странный трепет. В моем времени мужчины редко подавали руки, чтобы помочь выйти из машины, если только это не был протокольный этикет. Здесь же, в девятнадцатом веке, в этом простом движении было столько заботы и надежности, что у меня перехватывало дыхание.

— Осторожно, Елена Викторовна, ступенька обледенела, — тихо произнес он.

Я спустилась, чувствуя твердую опору. Следом Дмитрий бережно принял спящего Мишу из моих рук. Сын даже не пошевелился, лишь уютно причмокнул во сне, доверчиво прижимаясь к широкой груди следователя. Эта картина — высокий, статный мужчина в форме и маленький мальчик на его руках — ударила меня прямо в сердце. Это выглядело так... правильно. Так, как должно было быть всегда, но никогда не было с Волковым.

Мы вошли в дом. Тепло пекарни окутало нас ароматами ванили, остывающего хлеба и корицы. Это был запах безопасности.

Дмитрий прошел в спальню и осторожно уложил Мишу на кровать. Я поправила одеяло, поцеловала сына в теплый лоб и на секунду задержала взгляд на его лице. Он спал спокойно. Никаких кошмаров, никаких погонь. Его мир снова был целым.

Когда мы вернулись в гостиную, Дмитрий не спешил уходить, хотя время было позднее. Он стоял у окна, глядя на пустую улицу, и в его позе чувствовалась усталость, смешанная с облегчением. Он снял перчатки, и я заметила, как подрагивают его пальцы — отголосок напряжения сегодняшнего дня.

— Чай? — предложила я, нарушая тишину.

Он обернулся, и его серьезное лицо смягчилось улыбкой.

— Был бы вам очень признателен.

Пока закипал самовар (я все еще не могла привыкнуть к этому ритуалу, но научилась находить в нем своеобразную медитацию), мы молчали. Это было комфортное молчание двух людей, которые только что прошли через ад и вышли с другой стороны живыми.

Я разлила чай по чашкам, поставила на стол вазочку с сушками — моими фирменными, с маком, рецепт которых я усовершенствовала, добавив немного ванильного экстракта.

— Расскажите мне, — попросила я, садясь напротив. — Мне нужно знать всё. Что именно произошло после того, как его увезли?

Дмитрий сделал глоток, его взгляд стал жестким, профессиональным. Передо мной снова сидел старший следователь по особо важным делам.

— Волков сломлен, Елена. Когда мы доставили его в участок, вся его спесь слетела, как позолота с фальшивой монеты. Он пытался угрожать, кричал о своих связях в Петербурге, требовал вызвать губернатора... Но когда я выложил перед ним папку с показаниями его управляющего и ваши копии долговых расписок, он замолчал.

— Он понял, что это конец?

— Он понял, что загнан в угол. Мы предъявили ему обвинения по трем статьям: хищение казенных средств в особо крупных размерах, подлог документов и поставка гнилого зерна в армию. Последнее — это, по сути, государственная измена, учитывая напряженную обстановку на границах. За такое не просто лишают титула. Это каторга, Елена. Лет на пятнадцать, а то и двадцать. Без права переписки и возвращения.

Я почувствовала, как холодок пробежал по спине, но тут же сменился жаром торжества. Каторга. Для человека, который привык спать на шелковых простынях и считать людей расходным материалом, это было хуже смерти.

— А что насчет Миши? — мой голос дрогнул. — Он... он все еще может заявить права на отцовство?

Дмитрий накрыл мою руку своей ладонью. Его кожа была горячей.

— Нет. Я лично проследил за этим. В свете открывшихся преступлений и попытки похищения, суд лишит его родительских прав автоматически. К тому же, его брак с графиней Софьей... скажем так, трещит по швам. Мои люди сообщили, что как только графиня узнала о возможной конфискации имущества, она тут же отправила телеграмму отцу. Она будет требовать аннулирования брака, утверждая, что была введена в заблуждение относительно финансового состояния супруга. Волков останется один. Нищий, безродный каторжанин.

Я выдохнула, чувствуя, как с плеч падает тяжесть, которую я несла полтора года.

— Он жалок, — вдруг сказала я, вспоминая его перекошенное злобой лицо у церкви. — Вся его сила держалась на страхе других и на деньгах, которые ему даже не принадлежали.

— Именно так, — кивнул Дмитрий. — Тираны всегда жалки, когда у них отбирают кнут. Вы победили его, Елена. Не силой, а умом и правдой. Ваша помощь следствию была неоценима. Те схемы в ведомостях, которые вы расшифровали... Честно говоря, даже мои лучшие аудиторы не сразу поняли бы суть махинаций, если бы не ваши пометки. Откуда у вас такие познания в экономике?

Я улыбнулась, пряча глаза за чашкой чая.

— Скажем так, Дмитрий... жизнь заставила научиться считать.

Он не стал допытываться. В этом была его особенность — он уважал мои тайны, зная, что придет время, и я сама все расскажу. Или не расскажу. И он примет это.

***

Следующие две недели пролетели как в тумане, но это был туман не страха, а деловой суеты. Город гудел. Арест князя Волкова стал главной новостью губернии. Газеты пестрели заголовками, в салонах шептались о "падении колосса". Но для меня это был просто фон.

Я была занята. Очень занята.

Во-первых, нужно было дать официальные показания. Я ходила в участок как на работу, но теперь на меня смотрели не как на бывшую крепостную девку, а как на важного свидетеля. Дмитрий позаботился о том, чтобы ко мне обращались исключительно "Елена Викторовна". Это маленькое изменение в обращении творило чудеса с восприятием окружающих.

Во-вторых, пекарня требовала внимания. Слухи о том, что "та самая булочница" помогла поймать казнокрада, сделали моему заведению невероятную рекламу. Люди приходили не только за хлебом, но и чтобы посмотреть на меня. Очередь выстраивалась с самого утра. Мне пришлось нанять еще двух помощниц — толковых девушек из слободы, и я всерьез задумалась о расширении помещения. Мой бизнес-план, который я чертила угольком на оберточной бумаге по вечерам, начинал обретать реальные очертания.