Крежь: Шёпот ледяной пропасти

Пролог. Колыбельная над свечой

За окном выла вьюга, и каждый порыв ветра казался ударом по стеклу, словно мир снаружи пытался пробиться внутрь. Монастырь Святой Успении, примостившийся на самой окраине Крежья, был похож на одинокий камень, брошенный в безбрежное море снега. Здесь, казалось, даже время текло иначе, замедленное и тягучее, как смола. Снег падал уже третьи сутки, заваливая кельи по самые подоконники, и ветер выл так, будто где-то рядом открывался очередной разлом в самой ткани бытия. Анастасия давно перестала вздрагивать от этих звуков. За три года здесь, в этой ледяной обители, привыкаешь ко всему. Даже к тому, что ты - пленница.

Она сидела на узкой деревянной кровати, привалившись спиной к холодной стене, и смотрела, как плавится воск единственной свечи. Огонёк дрожал, отбрасывая причудливые тени на стены, и казался единственным живым существом в этой комнате. Вторая давно догорела, оставив лишь огарок, похожий на застывшую слезу. Третью не дали - настоятельница Феодора, с лицом, высеченным из гранита, строго соблюдала устав: «После вечерней молитвы - тьма и тишина, сестра Настасия».

Анастасия не была сестрой, она была царевной, когда-то в той жизни, которая теперь казалась сном, сотканным из солнечного света и смеха.

- Тётя Настя…

Тихий, сонный голос разбил тишину, как хрупкий лёд под напором весеннего ручья. На коленях у неё спала Мила. Девочке шёл четвёртый год, но выглядела она младше - хрупкая, как веточка, светловолосая, с ресницами, которые сейчас, в полудрёме, казались крыльями бабочки, трепещущими на ветру. Анастасия в который раз поймала себя на том, что просто смотрит на дочь, боясь моргнуть. Будто та могла исчезнуть. Раствориться в морозном воздухе, как всё, что она любила, как её собственное прошлое. Девочка не знала слова «мама». Настоятельница велела: «Тётя Настя», не больше. Ребёнок должен выжить, а для этого - никому ни намёка. Даже малышке. Даже себе самой по утрам, когда хочется крикнуть: «Я мать!»

- Тсс, - она провела ладонью по тонким плечикам, укутанным в шерстяное одеяло, которое пахло травами и чем-то неуловимо родным. - Спи, маленькая. Всё хорошо.

- Мне приснилось, что ты ушла… - Мила не открыла глаз, но пальчики судорожно вцепились в рубаху Анастасии, словно пытаясь удержать её. - Как папа.

Анастасия замерла. Слово «папа» не было запрещено. Нельзя запретить ребёнку мечтать о том, кого она никогда не знала, о тени, которую она ощущает лишь в своих снах. Но каждый раз, когда Мила произносила его, где-то под рёбрами начинало саднить, словно старая рана, которая никогда не заживёт до конца.

- Я никуда не уйду, - солгала она легко, как дышала, как пела птица. - Обещаю.

Мила всхлипнула во сне и притихла, уткнувшись носом в ткань. Только тогда Анастасия позволила себе выдохнуть. Слёзы не шли - они кончились ещё в первую зиму здесь, когда она поняла, что никто не придёт её спасать. Ни ссыльный князь, которого она любила больше жизни, ни мёртвый отец, чья власть была лишь призраком, ни мать, умершая после похищения Фёдора, оставив после себя лишь холодную память. Только она. И этот ребёнок, хрупкое чудо, рождённое в преддверии катастрофы.

Анастасия закрыла глаза и прошлое обрушилось на неё лавиной, захлестнув с головой.

Ей было двадцать два, когда она впервые увидела его на совете. Князь Белогорский - худой, длинноволосый, с острыми скулами и глазами, которые видели слишком много. Он не кланялся низко, как другие, а смотрел прямо, чуть насмешливо. «Вот тот, кто не боится», - подумала она тогда.

Они сблизились слишком быстро для царевны и женатого князя. Их встречи были тайными: тёмные переходы Кремля, шёпот в библиотеке, короткие записки, переданные через доверенную служанку. Он рассказывал ей о других землях, о магии, которую изучал, о своей несчастной жене - тихой, больной женщине, которую ему навязали родители. «Разводы запрещены», - повторял он с горечью. «Я не могу быть с тобой по закону».

А она отвечала: «Мне плевать на закон».

Они любили друг друга так, будто мир должен был вот-вот рухнуть. И он рухнул. Сначала смерть отца. Потом её двухлетнее правление - два года, когда она доказывала, что женщина с истинной кровью может управлять государством не хуже мужчины. Она заключала союзы, усмиряла бояр, открывала магические школы. Валентин был рядом, помогал, советовал, но его жена всё ещё жила, и они не могли обвенчаться.

«Подожди, - говорил он. - Её здоровье слабеет. Возможно, через год…»

А потом - всё сломалось окончательно. Предательство, крики, холод каменного пола тронного зала под щекой.

Борис Мстиславский не простил ей самостоятельности. Екатерина - тогда ещё просто мачеха, вторая жена отца - смотрела со стороны, не вмешиваясь.

Или вмешивалась? Анастасия так и не узнала правды. Но в ту ночь, когда мятежники ворвались в Кремль, Валентина рядом не оказалось. Его уже сослали - на день раньше, по ложному обвинению. Она осталась одна.

- Я вернусь за тобой, - шептал он, целуя её запястья, где пульсировала жизнь. - Клянусь. Через месяц. Через год. Но вернусь.

Анастасия тогда рассмеялась. В её смехе была горечь, потому что она уже знала, что её судьба предрешена, а слова Валентина - лишь отчаянная попытка удержать ускользающее.

Она не сказала ему о Миле. Уже тогда, в ту ночь, поняла - знание станет оружием против неё и против него. Пока враги не знают о девочке, она в безопасности. Почти. Эта мысль была её единственным щитом, её последней надеждой.