Кришт: Судьба Ищейки

Глава 8

Прошло два дня с того напряженного разговора у костра. Слеп все еще был в тяжелом состоянии, но, по крайней мере, его состояние стабилизировалось. Он больше не метался в бреду и не просил прощения у своей матери. Просто лежал, бледный, с закрытыми глазами.

Кампел с осторожностью отмечал, что напряжение между ним и Гором спало. Они снова обменивались короткими фразами, порой даже подшучивали друг над другом. Отряд медленно возвращался к подобию согласия — насколько это возможно, учитывая, что один из них был не способен общаться.

Мысли Кампела все чаще возвращались к тому, что их ждет впереди. Особенно его. До Города оставалось не больше суток пути. Если все пойдет по плану — они успеют. Слеп получит хоть какой-то шанс. Пусть и не на ту жизнь, что была у него до той злополучной, богатой пещеры. Его рука выглядела совсем плохо, и каждый из них понимал: вернуть ее к прежнему состоянию вряд ли получится.

Но он выживет. И этого, на фоне всего остального, было уже почти достаточно.

Игрок чувствовал, что проблемы дышат ему в лицо все сильнее с каждым шагом, приближающим к Подземному Городу.

Он был тем, кто договаривался с распорядителем. Тем, кто выбил им этот поход — неофициальный, серый, без лишних глаз. А значит, именно с него и спросят первым, когда они вернутся назад.

А вернутся они с чем? С изможденным камнегрызом, волочащим на себе калеку, и парочкой образцов добычи.

Наверное, для обычной экспедиции этого хватило бы. В худшем случае — это наказание, что камнегрыз устал от того, что нес всю дорогу мальца, а не лишний мешок с рудой.

Но когда речь идет о неофициальных договоренностях…

Город становится другим. Жестоким. Холодным. Непредсказуемым.

И провал здесь — это не просто ошибка. Это личное оскорбление.

А ты не хочешь оскорблять распорядителей. Ой, как не хочешь…

“Черт… Может, вообще не возвращаться в этот проклятый город? Свалить. С этим камнем. Один. На поверхность.”

Говорили — есть тропы. Старые, дикие, полузаброшенные. По ним ходят контрабандисты, водят грузы, прячут беглецов. Но карты — только у своих. А он — не из них. Он даже не знает, где входы. Не знает, где тупики, где ловушки, где начинаются зоны, откуда не возвращаются.

Ещё говорили о старом тоннеле который идет сквозь всю Подземку. Мол, во времена великого голода по нему водили детей, чтобы продавать их в Долине Людоедов. Потом этот путь обвалился, и теперь этот туннель шел в пещеру, где якобы стены шепчут. Один шахтер вроде бы вышел по нему на поверхность — и вернулся через несколько недель.

Без глаз. Без языка. С улыбкой.

Бред, конечно. Но такие байки здесь ходили еще долгое время.

Ему, если идти, то как слепому. Наугад. С каждым шагом — все дальше от жизни и ближе к смерти.

Может, кто-то и выходил наверх так, в одиночку. Но таких историй он не слышал.

А вот о тех, кто не вернулся — знал. Сейчас это в лучшем случае лишь кости.

“Нет. Нет. Это бред.”

Это не побег. Это бросок кости с одной гранью — смерть.

Лучше уж шагнуть в подземное озеро, кишащее зубастыми, и чувствовать, как они медленно, по кусочку, отдирают от тебя плоть, чем сунуться в ту черную глотку Подземки.

А Город… Город хотя бы даст шанс.

Погруженный в свои мысли, Кампел даже не заметил, как ступил в тоннель.

Он знал этот путь. Знал, куда он ведет.

Прямо в Город.

Прямо в то самое подземное озеро, кишащее зубастыми.

— Ну ничего. Я и хуже тварей убалтывал, — пробормотал Кампел.

***

Прошло несколько часов с тех пор, как группа вернулась в город.

Кампел помог Гору донести Слепа до его лачуги. Юнец был без сознания, но временами сжимал зубы — будто пытался не закричать. Гор запинался, нёс его почти на руках, молчал, как и Кампел. У самого порога старик остановился, задержал дыхание. Внутри — мать Слепа, возможно, сестра. Живые. И смотрят.

Он не вошёл. Просто развернулся и ушёл.

Ни слов. Ни взгляда. Ни извинения.

Плевать. Есть другие дела.

Он отвел камнегрыза обратно в общественный загон — туда, где держали всех транспортных тварей лагеря. По правилам, такие разрешалось брать только по распоряжению сверху. Кампелу помогли с этим. После сдачи он знал — скоро “помощники” придут за своей платой.

Старик пошел дожидаться их в таверну, что стояла на улице рядом с главной площадью. Кампел выбрал место в дальнем углу и ждал конца смены — того самого часа, когда рабочие вернутся, чтобы залить брогом свою никчемную жизнь до следующего утра.

Он заказал себе брог из гусениц с яйцами москитов. Самое мерзкое из того, что здесь подавали. Но оно било в голову сильнее всего.

Брог был теплым, мутным, пах как кислая каша и паленая трава. Отвратительно. Но привычка успокаивала.

С каждым глотком горло обжигало все меньше. Значит, работает. Кампел сидел в тени, спиной к стене. Из-за коптящих ламп помещение будто утонуло в дыму. Пахло плесенью, потом и уставшей злобой.

Он ждал. Хотел услышать знакомый гул голосов, топот, браваду, крики — всё то, что каждый вечер заглушало мысли.

Смотрел на дверь и каждый раз замирал, когда она скрипела.

А потом делал глоток — каждый раз, когда заходил кто-то, кого он когда-то обманул. Или предал.

Один за другим они заходили внутрь. Изможденные, пустые, будто выжженные изнутри. Но все еще жаждущие напиться — брог из гусениц был отвратителен, но люди все равно напивались им.

Таверна оживала. Кто-то вбежал, хлопнув дверью, кто-то матерился, растирая плечо — видно, получил на смене.

Кто-то громко спорил о шансах в лотерее.

Кто-то кричал: «Да пошел ты, ты в Подземке вообще был?»

Один зашел с банджой. Фальшиво заиграл, пытаясь компенсировать это громкостью. Зря.

За соседним столом начали хлопать в ладоши.

Где-то уже храпели. Где-то — ржали.

Люди ели, пили, ругались, смеялись. Были людьми. Несмотря на все.