Критик (насмешливое)

Критик (насмешливое)

– Вам всегда хорошо удавались истории о мёртвых, господин Томас, и это наше общее мнение, – объяснил серый человек, чье лицо не могло даже быть лицом, потому что не имело чётких очертаний – всё смазывалось, да и он сам тоже.

Впрочем, как объяснил… то, что меня не хватил сердечный приступ, уже благо, не всякий бы тут удержался! Я бы предпочёл обморок. Да, позорно, но обморок – это избавление от проблем.

– А…а, – ничего умнее из моего рта не выходило.

– Виктор, – вежливо напомнил серый человек и его лицо, на миг проступив отчётливее, снова растеклось по реальности, точно краска по дурной бумаге, – можно по имени, я не гордый.

– Ага…– мне стало окончательно дурно, и я опустился в кресло, понимая, что ноги предают меня. В горле пересохло, но я не мог заставить себя встать и пройти мимо своего серого гостя к столику. Он словно учуял, сказал сокрушённо:

– Я бы подал вам стакан воды, но, к сожалению, это уже не в моих силах, видите? – и он протянул мне такую же серую руку, расплывающуюся, не имеющую контуров, и та, как я уже и предполагал, прошла абсолютно спокойно через грани стакана. Неудивительно! Подумаешь, какой-то стакан. Четверть часа назад он просочился таким же образом через двери и поздоровался, извинившись, что не может войти как полагается.

Тут-то сердце меня не подвело. Всего-то бешено застучало глее-то у самого горла, но не остановилось.

– Я могу отойти, – любезно предложил гость, он на удивление уютно чувствовал себя в моём доме, – нальёте воды.

Воды? Какой воды? Тут вода не поможет. Тут нужен виски пополам с успокоительным, наверное.

– Я не хотел вас напугать, – гость расстроен, – правда! У меня и поручение было другое. Ну, я уже говорил…

Может быть и говорил, да только сердце стучит так громко, что, кажется, перекрывает любую речь. Невозможно быть одновременно и в осознании происходящего, и в понимании услышанного. Я сделал выбор в пользу того, что вижу. А видел я мертвеца. То есть, не физическое тело, а что-то вроде призрака. Или полтергейста. Или приведения? Я не знаю. Вот Мария разбиралась во всей этой дряни, и будь она здесь, то, быть может, она бы и вопросами гостя завалила так, что он и сам не был бы рад тому, что пришёл.

Но Марии нет. Есть только мой гость и шок…тоже мой. вообще всё моё, кроме понимания происходящего.

– вам нехорошо? – этот Виктор был образцом доброжелательности. Жаль только, что у него был заметный нюанс. Слишком заметный. – Ну, право, нельзя так бояться, я не могу причинить вам вреда! Я даже стакан взять в руки не могу, чтобы вам подать. Я гость, нет, даже гонец.

Оставалось только встать. Мозг и руки функционировали словно по отдельности, но руки как-то вспомнили где у меня открытая бутылка, и я, стараясь не смотреть на гостя, наполнил стакан на половину. Язык обожгло, желудок тоже, но в уме не просветлело.

– Вы бы прекращали, – грустно сказал Виктор, – кое-кто из наших тоже просил вам это передать, но так, неофициально.

Странно, Виктор не исчез. А надежда была почти реальной. Но нет, не оправдалась. Он остался висеть (или стоять?) в моей комнате незваный серым пятном, очень грустным (видно по состоянию плеч) и нечитаемым расплывающимся лицом.

– Я никогда не встречал таких как вы, – кое-как я овладел собою, вы должны меня простить.

– О, не извольте беспокоиться! Мы уже привыкли к самым разнообразным реакциям. Надо сказать, что следовало вас как-то подготовить… может быть, начать с того, чтобы приходить перед пробуждением и звать вас, или появляться в зеркалах.

Я представил что было бы, увидеть я нечто подобное в зеркале или сразу после пробуждения, и меня пробрало неприятными ледяными иголочками.

– Не надо, – ответил я чуть грубее, чем следовало, – это, знаете ли, пугает ещё больше!

Вот теперь тон моего гостя стал удивлённым:

– Пуга-ает? Вы же уже нас видите, почему бояться-то?

Как ему объяснишь? Что в нашем мире, мире живом и нормальном, не принято появляться в зеркалах? Или у кровати? В лучшем случае – это призрак, а в худшем – взлом квартиры? Боже, почему это надо объяснять? Есть простое слово «страшно», и оно должно быть понятно каждому, и оно не должно иметь под собой никакого оправдания.

– Вы не шутите? – встревожился Виктор, – это вас пугает? Не располагает?

– Нормальных людей нет, – оставалось только хмыкнуть, хотя ничего забавного я не видел. Я видел только растерянность на проступающем и тут же угасающем лице, и понимал, что мир куда безумнее, чем мне хотелось бы и никакие мои вегетарианские рассказы, гордо именующиеся в захудалом издательстве «ужастиками», не охватят и половины того, что являет собою настоящий страх.

– Надо же…– Виктор явно озадачился. – Что ж, это, знаете, объясняет, почему вокруг столько…всякого. Ну, про нас.

Про нас, про вас…да пробил час!

– Простите, я не сильно понимаю, зачем вы пожаловали, – я кашлянул, растерянность моего гостя подействовала на меня гипнотически. Если он оказался растерян, значит, не так уж и опасен. Тот, кто хочет причинить вред – не теряется.

– Не по…а! – Виктор тряхнул серой головой, которая послушно потекла по пространству серостью и тут же собралась снова в прежний отчётливый вид. – Я тогда начну издалека. Знаете ли вы, Томас, чем мёртвые занимаются после того, как, собственно стали мёртвыми?

Да я не знаю чем живые занимаются! Я не знаю чем я сам занимаюсь, если постоянно оказываюсь в долгах, а из приличной еды у меня только консервы.

– Мы читаем, – объяснил Виктор, не дождавшись ответа, – много читаем, всё подряд, буквально!

Ну хорошо. Читать полезно. Я когда-то и сам много читал, пока мне в голову не пришла идея, что я могу не только читать, но и писать. Идея была безумная, но самонадеянная, с тех пор я с ней и живу. Почему бы мёртвым и не читать? У них, наверное, много свободного времени.

– Мы просачиваемся в книгу, – продолжил Виктор, не ведавший, конечно, какие мысли ходят в моей голове, – как дымок, как…