Крой по душе. Второй том.

Глава 1. После тепла

Утром в студии было теплее, чем на улице, но недостаточно, чтобы назвать это комфортной температурой без оговорок. Обогреватель щёлкнул, подумал и загудел — привычная последовательность, к которой Соня за зиму привыкла настолько, что слышала даже длину паузы между щелчком и гудением, и если пауза затягивалась на лишнюю секунду, значит ночью было ниже минус десяти, и обогревателю требовалось собраться с духом.

Сегодня пауза была короткой. Значит минус семь, не страшно.

Соня стояла у кофемашины в рубашке из костромского льна и ждала, пока кофе пойдёт ровной струёй. Так бывало раньше, когда прокладка на стыке бойлера сдвигалась при перепаде температур, и тогда аппарат плевался в сторону и требовал отвёртки — за два месяца она научилась различать звук правильного помола и звук, после которого нужно лезть внутрь. Сегодня аппарат работал без дребезжания, и под машиной было сухо, что уже считалось хорошим началом.

Тёмные капли побежали в стакан, и по студии пошёл запах арабики — плотный, с жжёной горчинкой, которая щекотала нос ещё до первого глотка.

Из окна был виден кусок декабрьского неба, не ставшего светлее с ночи, а переставшего быть тёмным — разница, которую замечаешь, только если просыпаешься в полуподвале каждое утро. Угол соседнего дома, водосточная труба с наростом льда, похожим на оплывшую свечу. Ноги прохожих: тяжёлые ботинки, детские сапоги с липучками и — Соня задержала взгляд — светлые кроссовки, совершенно не по погоде. Она проводила их взглядом и подумала, что в минус семь в кроссовках ходят либо студенты, которым всё равно, либо курьеры, которым не всё равно, но нет выбора.

— Вот я и стала делать кофий не хуже всяких столичных Старбаксов, — сказала она вслух, адресуясь ко всем тканям, пуговицам, машинке, оверлоку и даже раковине в углу.

Посмотрела на стикер, приклеенный к корпусу: «Помол 3. Режим норм.» — пожелтел, но держался.

Соня взяла голубую чашку с принтом неба и телефон, отошла к дивану и села, поджав ноги под себя.

Чашка была старая — питерская, с барахолки на Удельной, которую она обходила раз в пару месяцев в те годы, когда жила на Литейном проспекте. В один день там сидел паренёе — он был там за эти разы всего один раз, она запомнила только ярко-синюю кофту на нём с карманом на животе, черные волосы и такие же черные глаза. У него были разные чашки, фигурки из игр, монеты и джинсы. Ничего особенного, всего понемногу: такой стол, за которым можно простоять полчаса и уйти ни с чем, а можно за сорок рублей найти что-то, что потом живёт с тобой годами.

Соня сначала не заметила ни чашку, ни продавца. Но ходила по рядам в тот день несколько раз. По одним и тем же, и в какой-то момент она увидела что он уже собирается, и случайно задел рукой эту чашку. В секунду её реакция и руки спасли от дребезгов эту посудку.

Голубая, с принтом неба и конденсационным следом от самолёта на нём. Принт её показался необыным, а продавец был подшофе.

— Забирай, — прогундосил через нос парень-продавец. — Забирай за сорокет, а?

Она дала пятьдесят и не стала ждать сдачи, потому что чашка была её — она это поняла сразу, ещё до того, как взяла в руки. И до того как спасла от падения.

С тех пор чашка переехала вместе с ней много раз: Литейный, Петроградка, парк Победы, потом город N и студия в переулке. Нигде не разбилась и выглядит почему-то всегда как новая. Даже на дне не осела черная паутина, которая появляется у керамики от многих лет горячего кофе. Идеальная чистота внутри. Ну и Соня просто её всегда очень тщательно мыла.

Соня обхватила чашку ладонями, почувствовала, как тепло переходит через керамику, и открыла телефон: ЛитНет, закладка на середине шестой главы — она читала вчера вечером и заснула прямо с телефоном в руке, экран погас сам. Детектив с магическим допросом, написанный бойко и без лишних остановок, именно то, что нужно в декабре, когда за окном темнеет в четыре, а голова хочет чужой истории, а не своей.Она нашла место, где остановилась, сделала первый глоток и начала читать.

+ + + +

Пора начинать работать. Стол был чистый, по утренней привычке: вечером она убирала всё, чтобы утром садиться за пустую поверхность и начинать день с нуля. Справа лежал журнал заказов, закрытый. Слева — калька с выкройкой юбки для новогодней клиентки, свёрнутая в трубку и перехваченная резинкой. Посередине — телефон экраном вниз.

Она перевернула его и открыла сообщения.

Ночью пришло три.

Первое — от Лиды, в 00:14: «Только что ушла последняя покупательница, купила два мотка ленты и сказала что у Сони "руки хорошие". Я сказала "да", как будто я твоя бабушка. Это считается маркетингом?»

Соня улыбнулась так, что если бы кто-то смотрел на неё, то ему бы стало тоже приятно.

Второе — от незнакомого номера, в 01:03: «Здравствуйте. Мне вас посоветовали. Вы правда шьёте вещи, в которых человек чувствует себя по-другому?»

И третье — от Веры, в 07:11: «Если будешь идти мимо, зайди. Есть разговор и книга, которая, очень тебе понравится. Это подарок, он ждёт.»

Соня поставила уже пустую чашку рядом с телефоном. Она перечитала сообщение с незнакомого номера.

Раньше люди писали иначе. «Сколько стоит пальто?» «Можно записаться на примерку?» «Хочу как на картинке, вот ссылка.» Даже когда за запросом стояло что-то большее — голос, который пропадал на совещаниях, или достоинство, которого не хватало на юбилее свекрови, — снаружи всё равно сначала звучала вещь. Блузка, юбка, платье. Понятные слова, за которыми можно спрятать то, что трудно сказать вслух.

А тут — сразу. Без вещи. Без прикрытия. «Вы правда шьёте вещи, в которых человек чувствует себя по-другому?»

Соня сидела и думала о том, что отвечать. Можно было написать стандартное — «да, шью на заказ, приходите, обсудим». Можно было промолчать до десяти, до нормального рабочего времени, когда голова окончательно проснётся и слова будут ложиться ровнее. Но она уже чувствовала внутри то неудобное тянущее ощущение, которое появлялось, когда от неё ждали чего-то, чему она сама не могла дать название.