Кромка. Танец с хищником

Пролог.

В ту грозовую ночь, с которой всё началось, я, леди Эвелина, укрылась в своей тесной, пропахшей сушеной лавандой и горькой серой лаборатории. Меня окружали пузатые стеклянные реторты, в которых лениво булькали флуоресцентные изумрудные зелья, и стопки пожелтевших манускриптов с крошащимися от старости краями.

​За узким стрельчатым окном бушевала стихия. Молнии с треском рассекали чернильное небо, словно когти невидимого дракона, а яростный ветер завывал раненым зверем, швыряя тяжелые, крупные капли дождя в мутные свинцовые стекла. Свечной нагар неприятно пах, пламя оплывающего воска дрожало. Я как раз выводила птичьим пером финальную руну в формуле нового заклинания, когда затылок обожгло странным, резким покалыванием. Словно тысячи ледяных иголочек одновременно вонзились в кожу, пустив по позвоночнику липкую волну озноба.

​«Просто нервы. Ты не спала двое суток», — мысленно прикрикнула я на себя, пытаясь унять дрожь в пальцах и проигнорировать дурное предчувствие.

​Но в тот же миг тяжелая дубовая дверь с надрывным, ржавым скрипом распахнулась настежь. Петли жалобно звякнули. У меня похолодело внутри: я отчетливо помнила, как лично задвинула массивный железный засов.

​В дверном проеме, сотканном из темноты коридора, стоял он.

​Высокий, неестественно широкоплечий незнакомец был облачен в глухой черный плащ из плотной, тяжелой ткани, которая словно впитывала в себя свет свечей. Подол плаща двигался сам по себе, клубясь у его сапог, подобно живым теням или крыльям гигантской птицы. Каждое его движение дышало пугающей, хищной грацией породистого зверя. Капюшон сдвинулся назад, и я обомлела. Его глаза горели неестественным, фосфоресцирующим синим светом — леденящие душу осколки зимнего льда. А на бледных, тонких губах играла едва заметная полуулыбка, лишенная и капли тепла. Улыбка-обещание. Улыбка-приговор.

​— Добрый вечер, леди Эвелина, — произнес он низким, бархатным баритоном.

​От этого звука по шрамам на моих руках пробежал настоящий мороз. Голос незнакомца, похожий на вкрадчивый шепот ночного ветра в кронах деревьев, вибрировал скрытой, первобытной угрозой.

​— Я пришел за тем, что принадлежит мне по праву.

​Сердце пропустило удар. Повинуясь инстинкту, я рванулась вправо, протягивая руку к ясеневому посоху — моему верному, покрытому защитными рунами спутнику, опиравшемуся на край стола. Но было слишком поздно.

​Незнакомец преодолел разделявшие нас пять шагов быстрее, чем я успела моргнуть. Пространство просто смазалось. До того как пальцы коснулись древесины, его руки в кожаных перчатках мертвой хваткой впились в мои плечи. Сила была чудовищной — в ушах раздался отчетливый, пугающий хруст моих ключиц. Острая, ослепляющая боль пронзила грудную клетку, но из горла не вырвалось ни звука. Его чужеродная магия, тяжелая и густая, как свинец, мгновенно парализовала мои легкие.

​Он наклонился ближе. Его дыхание, вопреки всем законам природы, обожгло мою шею ледяным пламенем. Воздух вокруг нас сделался вязким, плотным, им стало трудно дышать.

​— Ты даже не представляешь, в какую опасную игру ввязалась, — прошептал он прямо мне в ухо, и этот шепот замогильным эхом отозвался под потолком. — Теперь ты в моей власти, ведьма. И пути назад нет.

​Его слова упали, словно тяжелые могильные плиты, и сама реальность вокруг начала искажаться. Лаборатория, которая долгие годы служила мне неприступным убежищем, на глазах превращалась в тесную, удушливую клетку. Зелья в стеклянных пузырьках бешено забурлили, окрашиваясь в тревожный багровый цвет; пробки вышибло, и по столу пополз едкий пар. Древние манускрипты с тихим шелестом сами собой поднялись в воздух, хаотично кружась под потолком, словно испуганные птицы.

​Я отчаянно попыталась вывернуться, дернулась всем телом, но его пальцы держали меня сильнее стальных кандалов.

​— Кто… ты? — с трудом прохрипела я сквозь сжатые зубы, собирая по крупицам остатки ускользающей магии.

​Он наклонился еще ниже, почти касаясь моего лица. Теперь я отчетливо, до тошноты чувствовала исходящий от него густой запах озона, проливного дождя и сырого, старого металла — запах свежепролитой крови на доспехах. Его синие глаза сверкнули первобытным, торжествующим голодом, от которого у меня окончательно подогнулись колени.

​— Я тот, кто вернет свое, — отчеканил он, и его губы изогнулись в хищном, зловещем оскале. — И отныне ты принадлежишь мне.