Кромка. Танец с хищником

Глава 22. Маятник искренности

Часть I. Дрогнувший монолит

​Раэл Блэквуд застыл перед нами посреди растрепанного, бунтующего сада, точно каменное изваяние. В его обычно непроницаемых, пепельно-серых глазах, всегда напоминавших застывшую гладь горного озера, на долю секунды промелькнуло нечто совершенно беспрецедентное. Это был не привычный высокомерный жест верховного судьи и не дежурная вспышка раздражения, а глубокий, почти болезненный проблеск подлинного осознания. Казалось, сквозь глухую пелену фамильного долга и ментальных щитов он впервые за многие годы по-настоящему разглядел в нас не досадные препятствия для своих планов, а живых, чувствующих людей.

​В глубине его зрачков, расширившихся от неожиданности, боролись две стихии: привычное рацио и глухое, подавленное удивление.

​— Ладно, — наконец нарушил он затянувшуюся тишину. Его низкий баритон прозвучал непривычно тихо, лишившись своей раскатистой министерской меди, но в нем по-прежнему чувствовалась гранитная твердость. — Пусть на этот раз всё будет по-вашему.

​— Что?! — не сдержавшись, воскликнула я. Моя чашка с чаем едва заметно звякнула о тонкое фарфоровое блюдце. — Ты… ты это серьезно, Раэл? Ты не разгонишь слуг?

​— Я уже сказал, Эвелина: пусть сегодня всё будет по-вашему, — повторил он, переводя свой потяжелевший, изучающий взгляд прямо мне в глаза. На его бледной щеке дернулся едва заметный мускул. — Один-единственный день контролируемой радости не разрушит устои нашего мира и не сожжет поместье дотла.

​— Спасибо, братик! — прошептала Амелия, сияя от счастья. Она легким, стремительным вихрем подлетела к нему и крепко, по-детски обняла его за широкие, затянутые в жесткий суконный сюртук плечи. Отстранившись через секунду, она лукаво склонила голову набок и добавила: — И знаешь что, Раэл? Может быть, тебе и самому стоит хотя бы раз в жизни попробовать расслабиться? Снять этот твой вечный парадный доспех?

​Декан недовольно нахмурился, его брови сошлись у переносицы, но в его поспешном жесте, которым он поправил безупречные манжеты, уже не было прежней ледяной, убийственной уверенности.

​— Это совершенно не твое дело, Амелия, — буркнул он, отводя взгляд в сторону оранжереи.

​— О нет, теперь это уже наше общее дело, господин декан, — мягко перебила я его, поднимаясь на ноги и смело делая шаг вперед, прямо по шуршащей изумрудной траве. — Раз уж мы все здесь сегодня так внезапно заговорили о глобальных переменах в доме.

​Он медленно перевел свой взор на меня, и в этот миг я отчетливо поймала в самой глубине его глаз едва уловимую, мимолетную искорку. Что это было? Намек на зарождающуюся, непривычную для его лица улыбку или просто игра полуденного солнца на Кромке его зрачков?

​— Ты всегда, с самого раннего детства, была невыносимо, феноменально упрямой, — произнес он, обращаясь к сестре, но продолжая пристально, неотрывно смотреть на меня.

​— А ты — вечно, непростительно серьезным, — с легкой, торжествующей улыбкой парировала Амелия, устраиваясь обратно на скатерти среди одуванчиков.

​Внутри меня нарастало странное, трепетное ощущение, что затянувшийся раунд нашего ментального противостояния пора наконец изящно завершить. Слишком хорош был этот теплый, пахнущий медом и розами майский день, чтобы тратить его остатки на бесконечные фамильные споры и плетение интриг.

​— Знаете что? Хватит, — твердо сказала я, окончательно распрямляя плечи. — Вокруг нас слишком прекрасный полдень, чтобы разбазаривать его на пустые препирательства.

​— И что конкретно ты предлагаешь, леди Харрингтон? — в его голосе, вопреки обыкновению, прозвучало не высокомерие, а подлинное, живое удивление.

​— Я предлагаю просто на несколько часов сдаться и насладиться моментом, — ответила я, делая еще шаг и протягивая ему чашку свежего, дымящегося чая с чабрецом, которую Амелия только что успела налить.

​Он помедлил секунду, оценивая жест, а затем протянул свою длинную, покрытую тонкими шрамами от магических откатов ладонь. Он взял чашку, и наши пальцы на какое-то неуловимое мгновение соприкоснулись. Это было мимолетное, едва осязаемое касание, но словно мощный, концентрированный электрический разряд пронзил меня от кончиков пальцев до самого сердца, заставив Источник внутри сладко и тревожно запеть.

​— Ты… очень сильно изменилась со времен нашей первой встречи в стенах Академии, Эвелина, — тихо заметил он, не отрывая своего гипнотического взгляда от моих губ. В его глазах теперь читалось нечто совершенно новое — глубокое, детальное изучение соперника, который внезапно стал дорог.

​— Или, может быть, дело вовсе не во мне? Может, это просто ты наконец-то перестал замечать очевидные вещи вокруг себя, ослепленный своим долгом? — парировала я, сознательно отводя взгляд в сторону, чтобы скрыть вспыхнувший румянец.

​В этот момент что-то в его вечной, выверенной годами холодной маске окончательно дрогнуло, обнажая глубокие ментальные пласты, которые я раньше, в своей слепой обиде, упрямо упускала из виду.

​Часть II. Исповедь под облаками

​— Знаешь… — Раэл медленно поднял голову, устремляя задумчивый взгляд на лениво плывущие по пронзительно-синему небу пушистые облака. — Когда-то очень давно, в другой, почти забытой жизни, я тоже искренне любил вот такие простые, ни к чему не обязывающие моменты тишины.

​— Правда? — Амелия даже рот приоткрыла от изумления, замирая с зажатым в руке печеньем. — Ты никогда не рассказывал мне об этом, Раэл.

​— Да, — в его низком голосе сейчас прозвучала такая неприкрытая, оголенная и тяжелая грусть, от которой у меня по спине пробежали мурашки. — Это было еще до того, как Совет доверил мне пост декана Академии. До того, как душная, свинцовая ответственность за выживание нашего рода окончательно поглотила меня. До того, как ради безопасности семьи я… я полностью потерял самого себя в этих министерских коридорах.

​— Значит, тот прежний, настоящий человек… он всё ещё жив там, глубоко внутри этой твоей каменной брони? — тихо спросила я, чувствуя, как мое сердце против воли сжимается от внезапного, острого сочувствия к этому одинокому, загнанному в рамки мужчине.