Кромка. Танец с хищником

Глава 25. Осколки и ирисы

​Амелия медленно обернулась на пороге. Дверное полотно из мореного дуба, слегка качнувшись, отбросило длинную, изломанную тень на ворс ковра. Половина лица девушки осталась в полумраке коридора, но я отчетливо увидела, как угасла её недавняя шутливая улыбка.

​— Знаешь… — её голос внезапно утратил всю свою легкую звонкость, опустившись до доверительного, почти заговорщического шепота. — Мне нужно рассказать тебе кое-что очень важное. То, о чем в нашей семье наложено негласное табу.

​— Что случилось? — спросила я. Мои пальцы, до этого судорожно сжимавшие край шелковой шали, мгновенно похолодели. Я почувствовала, как сердце рванулось вперед, заколотившись о ребра с удвоенной силой.

​— Это касается Раэла, — тихо произнесла Амелия, проскальзывая обратно в комнату и бесшумно прикрывая за собой дверь. В её глазах, обычно искрящихся золотистыми искрами Кромки, сейчас залегла глубокая, вековая печаль. — О его далеком прошлом, Эвелина. О тех временах, когда он еще не носил этот безупречный министерский мундир.

​— Его прошлом? — эхом отозвалась я, подаваясь всем телом вперед.

​— Да. О том самом переломном моменте, который раз и навсегда выжег в нем всё живое и сделал его… таким. Равнодушным, расчетливым, непробиваемым. Каменным идолом, которого ты видишь каждый день.

​— Амелия, если это его личная тайна, возможно, мне не стоит… — робко начала я, пытаясь воззвать к академическому этикету, но девушка жестко перебила меня, сделав короткий шаг к моему креслу:

​— Просто послушай меня, пожалуйста. Ради вашего же общего блага.

​Я молча кивнула, замирая и боясь нарушить хрупкую атмосферу внезапного откровения.

​— Раэл всегда, сколько я его помню, был… особенным, — Амелия опустила взгляд на свои тонкие пальцы, нервно перебирающие бахрому шали. — С самого раннего детства он разительно отличался от других детей из высших магических родов столицы.

​— Чем именно? — не удержалась я от вопроса.

​— Он сознательно держал абсолютно всех людей на жестком ментальном расстоянии, — ответила она, и в её голосе проскользнула застарелая, горькая грусть. — Он никогда не играл в общие игры, не заводил друзей в Академии. Всегда был… подчеркнуто отстраненным. Самим по себе.

​— Я заметила эту его черту с первой нашей встречи в кабинете деканата, — тихо выдохнула я.

​— Ты заметила лишь внешнее проявление, — её взгляд из-под ресниц стал пугающе пронзительным, сканирующим. — Но ты до сих пор не знаешь истинной причины этой автономии. Ты не знаешь, что конкретно произошло с ним на самом деле, когда его Источник только проходил стадию полной стабилизации.

​— Что же? — спросила я, затаив дыхание. В тишине комнаты было слышно лишь, как потрескивает догорающий в камине уголек.

​Амелия тяжело, со свистом вздохнула, словно перед прыжком в ледяную воду.

​— Когда Раэлу было девятнадцать лет… он впервые в жизни по-настоящему, без оглядки влюбился.

​— Влюбился? — я невольно прижала ладонь к груди, тщетно пытаясь представить себе нынешнего холодного, застегнутого на все пуговицы декана Блэквуда, охваченного стихийной, неконтролируемой юношеской страстью. Это казалось почти невозможным, оксюмороном.

​— Да, — подтвердила Амелия, и на её губах появилась горькая, циничная усмешка. — В девушку из очень богатой, влиятельной министерской семьи Первого круга. Её звали Селеста. Она казалась воплощением чистоты.

​— И что же случилось? Почему они не вместе?

​— Её высокородная семья была категорически, жестко против этого союза, — в голосе Амелии отчетливо зазвенела фамильная гордость, смешанная с яростью. — В те годы наш род переживал не лучшие времена, и они считали девятнадцатилетнего Раэла абсолютно недостойным партии для их дочери.

​— Недостойным? Будущего великого мага Кромки?

​— Да, — кивнула Амелия, и её пальцы сжались в кулаки. — На тот момент они видели в нем лишь бедного, амбициозного родственника с сомнительными перспективами, а не того колоссального лидера, кем он в итоге стал. Они унизили его. Растоптали его гордость на одном из семейных приемов.

​— И… что было дальше?

​— Она… она малодушно предала его, Эвелина, — едва слышно прошептала Амелия, и в этом шепоте прозвучала подлинная, глубокая боль за брата. — Она не выдержала давления родителей. Без малейшего сопротивления вышла замуж за того престарелого графа, которого ей послушно выбрали старшие родственники ради слияния капиталов. Раэл узнал об этом из утренних газет.

​— О, нет… — прошептала я, чувствуя, как внутри всё болезненно сжалось от острой, пронзительной волны сочувствия. В этот миг перед моим мысленным взором предстал девятнадцатилетний юноша, чей мир в одночасье рухнул, погребая под обломками первые искренние чувства.

​— Именно тогда, стоя у окна своего старого кабинета, он принял твердое, нерушимое решение, — Амелия подняла на меня глаза. — Он поклялся на собственной крови Кромки, что больше никогда в своей жизни не позволит себе слабость влюбиться. Ни в кого.

​— Поэтому он в итоге и стал таким… безжалостным, холодным, защищенным ментальными щитами?

​— Да, — подтвердила Амелия. — Он логически рассудил, что лучше всю оставшуюся жизнь провести в абсолютном, ледяном одиночестве, управляя процессами, чем еще хотя бы раз позволить чужому человеку причинить себе столь разрушительную, удушающую боль.

​— Но… — я внезапно запнулась, чувствуя, как слова застревают в горле.

​— Что? Говори, Эвелина.

​— Что тогда, во имя всех высших сил, происходит между нами прямо сейчас? — спросила я, отчаянно пытаясь сопоставить её рассказ с теми сумасшедшими, обжигающими поцелуями в саду, от которых у меня до сих пор горели губы. — Как эта его клятва вяжется с его нынешним поведением?

​— Не знаю, — задумчиво и тихо ответила Амелия, медленно направляясь обратно к двери. — У меня нет четкого ответа. Но я слишком хорошо вижу, что рядом с тобой он… вопреки всей своей многолетней логике, начинает стремительно, необратимо меняться. Сбрасывает маску.