Кромка. Танец с хищником

Глава 28. Хрупкий лёд в стенах Блэквуд-холла

​Следующие три дня словно погрузили Блэквуд-холл в глухой, вязкий серый туман. Окружающий мир мгновенно потерял свои прежние живые краски, и я, точно бесплотная бледная тень, беззвучно скользила по анфиладам комнат, отчаянно стараясь не нарушить звенящую, мертвую тишину этого древнего каменного гнезда. Кажется, даже слуги-домовики перешли на бесшумный шаг, улавливая тяжелую, грозовую ауру, повисшую над домом. Каждый случайный звук — скрип половицы под чужой ногой, отдаленный стук серебряной ложки в столовой — болезненным, резким эхом отзывался глубоко в моей груди. Мое несчастное сердце то начинало бешено, панически колотиться о ребра, то испуганно замирало, проваливаясь в ледяную пустоту Источника.

​Я сознательно, со всей тщательностью избегала Раэла. Мне казалось, что одно лишь его мимолетное присутствие, случайный взгляд этих пронзительных серых глаз или едва уловимый шлейф его сандалового парфюма способны окончательно, вдребезги разбить те жалкие, хрупкие крохи, что еще оставались от моего растерзанного достоинства. Но судьба обладала скверным чувством юмора: каждый глухой звук его тяжелых шагов на верхнем этаже отзывался во мне физической, нестерпимо острой болью, точно под кожу загоняли серебряные иглы.

​На исходе третьего дня, когда я в очередной раз тщетно пыталась убежать от собственных мыслей, судьба столкнула нас лицом к лицу в фамильной библиотеке. Это было огромное, мрачное помещение, пахнущее старинным пергаментом, сургучом и вековой пылью. Раэл стоял у самого высокого стрельчатого окна, сквозь которое пробивался тусклый предзакатный свет. Он был полностью погружен в чтение каких-то официальных бумаг из Министерства. В этом полумраке его высокая, широкоплечая фигура в строгом черном сюртуке казалась высеченной из сплошной монолитной тени.

​Я замерла на пороге, судорожно вцепившись пальцами в латунный косяк двери. Сердце совершило болезненный кульбит. Я абсолютно не знала, как к нему подойти, как начать этот невыносимый разговор, который прямо сейчас мог раз и навсегда изменить всё мое будущее. Но тихие, надломленные слова сорвались с моих губ сами собой, прежде чем разум успел выставить щиты:

​— Здравствуй, — прошептала я, искренне боясь разрушить эту хрупкую, удушающую тишину между нами.

​Он медленно, с легким шорохом ткани обернулся на мой голос. В его глазах я увидела то, чего, кажется, боялась больше всего на свете: абсолютное, арктическое равнодушие. Это был пустой, выжженный взгляд человека, который сознательно и глубоко похоронил под толщей льда все свои живые человеческие чувства.

​— Здравствуй, Эвелина, — ответил он ровным, безжизненным и совершенно бесцветным тоном, от которого у меня по спине пробежал мороз. — Как ты себя чувствуешь?

​— Всё хорошо, — откровенно солгала я, чувствуя, как эта горькая, вынужденная ложь физически обжигает мне горло. — А ты как?

​— Дела идут своим чередом, работы в Министерстве много, — подчеркнуто уклончиво ответил он, мгновенно возвращаясь взглядом к своим пергаментам. Этот его жест наглядно демонстрировал, что мой вопрос для него — не более чем пустая, обременительная светская формальность.

​Нас вновь с головой окутала гнетущая, липкая тишина, нарушаемая лишь мерным, тяжелым тиканьем напольных старинных часов в углу. Каждая эта секунда тянулась бесконечно долго, и я физически чувствовала, как само пространство вокруг меня сжимается, точно невидимые стальные тиски Кромки.

​— Знаешь, — неожиданно начал он, наконец-то отложив свои бумаги на тяжелый дубовый стол и подняв на меня взгляд, который, впрочем, упрямо избегал моих глаз, — я очень много и детально думал о том… что произошло между нами той ночью.

​Внутри меня в одно мгновение всё похолодело. Сердце словно сдавила чья-то безжалостная рука. Неужели он передумал? Неужели он сейчас найдет в себе силы вернуться к той безумной ночи, к тем обжигающим воспоминаниям, которые я все эти три дня так отчаянно и больно пыталась похоронить в самых потаенных уголках своего разума?

​— И я окончательно решил, — продолжил декан Блэквуд. Его голос оставался пугающе ровным, но в нем явственно сквозила та самая ледяная, непреклонная министерская решимость, которой подчинялась вся Академия. — Нам необходимо один раз откровенно и трезво поговорить, чтобы избежать недопонимания в будущем.

​— Говори, — тихо ответила я, собирая всю свою волю в кулак и пытаясь придать голосу хотя бы видимость уверенности, несмотря на то, что внутри меня в эту секунду бушевал настоящий разрушительный шторм Кромки.

​— Эвелина, — произнес он, сделав шаг вперед и наконец-то встретившись со мной прямым, тяжелым взглядом, — я прекрасно понимаю, что ты сейчас можешь чувствовать. Но мы — взрослые маги, и нам обоим нужно смотреть на окружающие вещи предельно здраво и прагматично.

​— Здраво?.. — эхом прошептала я, чувствуя, как в груди с новой силой поднимается горячая, удушливая волна подступающей боли.

​— Да, именно так, — он сухо кивнул, сохраняя на своем породистом лице абсолютно непроницаемую, холодную маску. — Наш с тобой брак — это в первую очередь стратегический союз двух древних великих семей. Мы обязаны в любой ситуации думать о долгосрочных последствиях для наших родов, а не идти на поводу у сиюминутных порывов.

​— О последствиях для родов?.. — переспросила я, чувствуя, как к глазам неудержимо подступают жгучие, соленые слезы. Я изо всех сил сжала зубы, стараясь не позволить им сорваться вниз на глазах у этого ледяного человека.

​— Именно, — безжалостно подтвердил Раэл, и каждое его слово падало между нами, точно тяжелый кованый молот. — То, что неосторожно произошло между нами той ночью… это была чистая, досадная ошибка. Минутная слабость Источника под влиянием алкоголя.

​— Я знаю, — прошептала я, и каждое это короткое слово давалось мне с невероятным, колоссальным физическим трудом. Мне казалось, что я медленно умираю прямо здесь, под этими книжными сводами.