Кровь цвета индиго

Глава 18

Раньше я никогда не думала о снах, как о чем-то важном. Для меня это были образы, порой весьма странные, которые создавал мой мозг в ответ на раздражители – внешние и внутренние, физические и психологические. Я не искала значения образов в сонниках, не пыталась по ним предсказать будущее, часто даже забывала их, едва проснувшись.

Но в последнее время что-то изменилось – мои сны больше не кажутся мне бессмысленными и пустыми, порождают ощущение, что они полны смысла и… предостережений? И я, как не стараюсь, не могу выбросить их из головы, как прежде. Мне не дает покоя мысль, что они важны, нужно только разгадать, что мне пытаются сказать.

Думаю, сновидение, явившееся мне тогда, объяснить не сложно – меня зацепило обращение Эмиля, брошенное мимоходом, такое знакомое, тревожащее что-то давно позабытое, вызывающее в памяти образы, упрямо не складывающиеся в цельную картину во время бодрствования.

Это был наш с братом седьмой или восьмой день рождения. С самого утра мама одела нас с Киром в лучшие наряды, приготовила большой торт, который, как я надеялась, достанется только нам с Киром и родителям, в конце концов, это был наш праздник, и не видеть на нем многочисленных родственников было вполне объяснимым желанием – мы с ними никогда не имели точек соприкосновения, кроме кровного родства. И все же они приехали.

Пока шла подготовка к застолью, всех детей выгнали поиграть на площадке перед домом. Разумеется, что там, в дали от взрослых ушей и глаз, у меня с кузинами (а точнее, с одной из них, Ариной, потому как младшая, четырехлетняя Снежана, еще говорить нормально не научилась, да и вообще, вторая дочь маминой сестры отличалась скромностью и милым нравом) возник конфликт. В чем была его причина? Наверное, как и всегда, ни в чем, кроме детского неумения сдерживать эмоции и играть в доброжелательность. И, пока Кир в некотором отдалении играл со Снежаной, мы с Ариной разругались, как дворовые кошки. Я, гордо расправив плечи, покинула площадку, родной двор, потому как чувствовала, что еще минута – и войду в историю, как одна из самых юных жестоких убийц. Ну, и чтобы показать этой выскочке, что уже достаточно взрослая, чтобы в одиночку уйти с придомовой площадки, не без этого. Если бы она или Кир позвали меня, я бы вернулась, но Арине до моей безопасности не было дела, а Кир этого не заметил.

Я долго шла вперед, глядя под ноги и взращивая в себе обиду на Арину еще больше. Мне было точно известно, что во сто крат лучше нее, это говорили мне и мама, и все окружающие, которым не было смысла лгать. У меня все получалось хорошо, за что бы я ни бралась: гитара, фортепиано, скрипка, вокал… Меня называли музыкальным дарованием, почти вундеркиндом, и я изо всех сил поддерживала этот образ – мне он нравился – мало того, что могла утереть нос Арине, так еще и училась бесплатно. И только Кир знал, какова была цена – и стертые в кровь пальцы – меньшее из зол. Талант? Он был, конечно, иначе я бы и половины не добилась, но, как говорили и мама, и мои учителя – талант без практики и труда – ничто. И все, что говорит Арина – лишь из зависти, потому как она не знает, даже не представляет…

Ярость прошла, плечи устало поникли, хотелось домой, съесть самый вкусный на свете торт, запить его черным чаем и обнять маму, крепко-крепко. Я подняла голову и осмотрелась, а мое сердце пропустило удар – места были незнакомые. В душе поднялась паника, но я постаралась ее подавить – ничего хорошего она не даст. Развернувшись на 180, просто решила идти в обратную сторону. Мне казалось, что я шла прямо, никуда не сворачивая, но скоро пришлось убедиться, что это не так – вокруг были все те же неизвестные места, я их даже мельком раньше не видела, будто вовсе в другом городе. И люди, все такие угрюмые, неприветливые, с какой-то неприязнью, как мне тогда казалось, смотрящие на маленькую девочку, которая шла спотыкаясь и чуть не плача, в нарядном, ярко-изумрудном, будто кукольном, платье и белых колготках (они почему-то мне особо запомнились).

Я держалась изо всех сил, чтобы не расплакаться на людях, на виду у всех – мне это казалось низким, непростительным. Откуда во мне взялось это решительное нежелание показывать свою слабость – не знаю, я вообще не была плаксой и ябедой, за обиды мстила решительно, но за спиной взрослых, оставаясь в их глазах ангелочком во плоти, играющим тихонько в кукол в уголке, в то время как какой-нибудь образный Васька, которому я отвесила хлесткую оплеуху, за попавший мне в плечо мячик, ревет в туалете.

В очередной раз споткнувшись, я не удержалась на ногах и полетела на встречу земле. Ладони и колени больно ударились и немного проскользили по асфальту, что вызвало в них жгучую боль, я знала – так болит содранная кожа. И больше всего в тот момент было жалко те самые белые колготки, измазанные серой пылью, с дырой на все колено, окруженной кровавыми разводами. Восстановлению не подлежат. Почему-то именно вид испорченных колгот довел меня, и я просто разрыдалась, сидя на земле, не в силах подняться, не в силах идти дальше. Я ведь не хотела убегать из дома – я люблю мамочку и папочку, да даже своего непутевого братца Кира, и не представляла, как жить без них. В тот момент я была уверена, что не увижу их больше, что потерялась навсегда, что никогда не найду дорогу домой. Если бы я была терпеливее, хладнокровнее, спокойнее, то не ушла бы, и сейчас, наверняка, уже ела бы торт… От воспоминания о вкусе маминой выпечки, стало еще горше, и слезы покатились с прежней силой.

Сквозь пелену слез, я заметила перед собой остановившиеся, начищенные до блеска, мужские ботинки. Я медленно подняла взгляд на его лицо, попутно отмечая детали одежды – черные плотные джинсы на ремне из темной странной кожи с интересным рисунком, белая, не заправленная рубашка, обтянувшая его широкие плечи, натягивающаяся при каждом вдохе, будто ей, для того чтобы порваться, не хватало самой малости, верхние пуговицы были небрежно расстегнуты, на шее, на тонком черном шнурке висел необычный медальон – змей, кусающий себя за хвост.  Лицо мужчины в лучах солнца показалось мне ангельским, ощущение усиливала копна светлых волос, мягкими волнами лежащая на его плечах. Правильное, без изъянов лицо, которое могло принадлежать актеру или модели, только очень бледное, будто не знавшее никогда солнечного света. Голубые глаза очень внимательно изучали мое заплаканное лицо, что заставило меня смутиться, опустить голову, закрываясь от него волосами, словно вуалью.